— Что именно вам объяснить, ваше превосходительство? — терпеливо уточнила, сжав пальцы на подоле платья.

— Каким образом вы сочли возможным нарушить столь ясное правило?

Говорил на удивление он спокойно. Без излюбленного морозного тона, от которого внутри всё покрывалось льдом. Без раздражения и злости. Зато мастерски подбирал формулировки.

Я бы могла сказать, что шла с отчётом о приюте, в конце концов, это была правда, но я об этом сказала уже ранее. Могла пояснить, что увидела его спящим и собралась уйти. Это тоже, кстати, была правда.

И если б не эта проклятая форточка…

— Я собиралась уйти, — призналась я, выдержав его взгляд, и добавила. — Сперва.

Бровь его превосходительства едва заметно дрогнула.

— Сперва?

— Да, — кивнула я уже увереннее. — Я постучала, вы не ответили. Дверь была приоткрыта, вот я и заглянула. Увидела, что вы уснули за письменным столом.

Строганов на мгновение поджал губы. Будто ему не понравился сам факт: кто-то увидел, что такой сухарь как он может и умеет спать. Не удивлюсь, если он считал, что сон — для слабаков.

— И это показалось вам достаточной причиной войти?

— Нет, — я мотнула головой. — То есть, не сразу.

Я чувствовала себя коровой на льду. Не потому, что была неуклюжей, а потому что не знала, куда податься. Шаг влево — шаг вправо и я с позором упаду, а вот сумею ли подняться?

Дмитрий Александрович ещё добавлял нервов своим взглядом. Как будто я была не гувернанткой, а особо неудачливым свидетелем, который сам собой запутался в показаниях.

— В кабинете была открыта форточка, — продолжила я уже тише. — Тянуло холодом. Вы спали на сквозняке.

— И вы решили, что я непременно захвораю?

Честно? Да.

Здоровый Строганов умеет как воодушевлять, так и изрядно трепать нервы. А больной Строганов, подозреваю, был бы бедствием губернского масштаба.

— Я решила, что это возможно, — ответила, продолжая выдерживать осаду его тёмных глаз.

— Вы весьма жалостливы, — процедил он сквозь зубы.

И вот тут-то я осознала.

Вот, где собака зарыта!

Он решил, что я сделала это из жалости?

То есть не просто нарушила правило и сунулась туда, куда меня не звали. Я увидела его уставшим, спящим прямо за столом, без привычной прямой спины и ледяного взгляда. И конечно же, пожалела бедняжку.

Отчего-то стало обидно.

И за себя, и за форточку, и за ту несчастную шинель, и немного за него самого.

Теперь злилась уже я.

— Это не было жалостью, — сказала резче, чем следовало бы разговаривать с нанимателем.

— Вот как? — Дмитрий Александрович чуть подался вперёд. — А чем же это было, Ольга Георгиевна?

— Расценивайте как хотите, но вы не производите впечатление человека, которого следует жалеть.

— Неужели?

— Ни капельки.

— Любопытное суждение, Ольга Георгиевна. Продолжайте.

Однако любопытства в его голосе было мало. Зато настороженности хватило бы на половину Светлоярска.

Я снова сжала в пальцах складки платья.

— Вас можно опасаться. С вами можно спорить, хотя это не лучшая мысль для душевного спокойствия. На вас можно сердиться, иногда даже нужно, уж простите за прямоту. Но вот жалеть вас… Нет, это не то слово.

В столовой стало тихо, и я уже прикидывала, за сколько успею собрать вещи и как объяснить своё увольнение Георгию Александровичу. Как вдруг его превосходительство улыбнулся. Почти незаметно, всего лишь уголками губ.

— Как интересно, Ольга Георгиевна. Продолжайте.

— Не хочу, — буркнула я.

И так уже всё сказано.

— Правда? — улыбка стала шире, а потом в одно мгновение исчезла с губ.

Я уже ждала привычной выволочки, очередного замечания, мол, вы всего лишь гувернантка, но он молчал и как-то странно смотрел на меня. Как на загадку, которую силился разгадать, но всё никак.

— Заботятся не только о слабых, — брякнула я и тут же пожалела. Потому что сама невольно в этом призналась.

— Заботятся, — произнёс он едва не по слогам, и от того, как оно прозвучало, у меня загорелись щёки.

Ей богу, Оля, как маленькая.

— Я имела в виду обычную человеческую предусмотрительность.

— В подобных случаях предусмотрительность велит позвать слугу, — ловко отбил он словесную подачу.

— Я хотела.

— Но не позвали, — снова улыбнулся он.

— Не позвала.

— Почему?

Я отвела взгляд к окну.

— Потому что подумала, что вам не понравится, если Павел застанет вас спящим.

И меньше всего я ожидала, что он скажет так тихо, почти без прежней сухости:

— Вы понимаете, насколько это было неосмотрительно?

— Понимаю, — кивнула я. — Если бы кто-то вошёл, если бы меня увидели или если бы вы проснулись… Я всё понимаю, правда, но…

«Но вы сидели на сквозняке!» — мысленно закричала я.

Мне безумно хотелось встать, хлопнуть по столу и с чувством высказаться! Неприлично и без реверансов. Может, тогда бы до него дошло? Неужели он везде ищет подвох? Даже среди своих!

Но чернильница стояла у самой руки! Чёрт возьми, но человек, который скорее умрёт, чем проявит мимолётную слабость, не выдержал, и уснул прямо за бумагами! Но сильные люди тоже мёрзнут и болеют!

Но я не смогла уйти и оставить всё… так.

— Я не смогла иначе, — сказала, наконец.

Строганов отвёл взгляд к окну. Серый воскресный свет лежал на его лице ровно и прохладно. Тени под глазами казались гораздо светлее, и от этой мелочи мне стало легче.

— Впредь зовите Павла. Какими бы благими ни были ваши побуждения, ваша репутация не должна зависеть от открытой форточки, — произнёс, упрямо не глядя на меня. — А сейчас можете идти. Даша вас поди заждалась.

Я поднялась и присела в реверансе, как полагалось. Старалась идти не так быстро, чтобы это выглядело бегством, но у самых дверей замерла, как истукан, услышав:

— Ольга…

Мгновение я помедлила, силясь понять — он действительно позвал меня по имени или же мне всё же послышалось?

А когда уже была готова обернуться и уточнить, что от меня ещё понадобилось, он неожиданно добавил:

— Благодарю вас.

Я вышла в коридор и только там позволила себе сделать глубокий вдох. Несколько секунд стояла, прислонившись спиной к стене и пыталась осознать, что именно сейчас произошло.

Меня не выгнали и не отчитали до состояния мокрой тряпочки. Не отправили к папеньке с длиннющим письмом о вопиющем поведении Оленьки Шуваловой.

Но ладно это…

Строганов сказал «благодарю», ещё и Ольгой меня назвал.

Господи, ну вот зачем?

Нет бы спокойно сказать: «Благодарю вас, Ольга Георгиевна», сухо кивнуть и окончательно вернуть меня в привычное состояние гувернантки, которой дозволено учить его дочь.

Но нет.

«Ольга».

Он звал меня так перед тем, как поцеловал… А потом сожалел об этом, как будто мир из-за его эмоционального порыва раскололся надвое.

Живи он в моё время, я бы сама себе посоветовала держаться от такого мужчины подальше. Катает на эмоциональных горках, как на американских.

Я зажмурилась, досчитала до пяти и решительно пошла к детской. Даша действительно могла меня заждаться, а у нас ещё оставались уроки, дневник, английские слова и вообще целая жизнь, в которой были явно излишними мысли о её папеньке.

Следующие дни прошли удивительно мирно. Это было даже подозрительно. Никто не сбегал, не падал в обморок и не задавал неловкие вопросы.

Впервые я смогла выдохнуть и полностью сосредоточиться на Даше в ожидании письма от Анны Викторовны о судьбе сценария.

Даша занималась старательно, и рвение девочку не оставляло даже в те моменты, когда ей было определённо тяжело. Она краснела, хмурилась, дула губы, но пересиливала себя и понемногу добивалась нужных результатов.

Марья Фёдоровна по-прежнему уверенной рукой вела дом, а иногда мы с ней могли позволить себе разговориться за чашкой несладкого чая. Павел ходил важный, приглаженный и довольный собой, словно его превосходительство лично пожаловал ему медаль.