— О сценарии? — Строганов сразу проявил чудеса догадливости.

— Да, — кивнула я. — Сценарий дозволен.

В тёмных глазах мелькнуло удовлетворение, но я привыкла к тому, что чувства он старается демонстрировать незаметно. За редким исключением, естественно.

— С изъятиями? — уточнил он, слегка склонив голову набок.

— Разумеется, — я позволила себе лёгкую улыбку. — Наши вольные строки пали первыми.

Уголок его губ дрогнул.

— Стало быть, жертва принята, — резюмировал он, сложив домиком ладони на столе.

Я невольно обратила внимание на то, что его руки всегда выглядели аккуратно. Ногти коротко подстрижены, без заусенец и траурных каёмок. И тут же торопливо отвела взгляд. Нечего разглядывать чужие руки, будто у меня своих дел мало.

— В связи с этим, — продолжила я осторожно, — прошу дозволения завтра после утренних занятий отлучиться в приют. Ненадолго. Мне нужно объявить воспитанникам о спектакле, а также обсудить с Анной Викторовной и Анфисой Петровной частоту и порядок занятий с детьми.

— Ненадолго, — задумчиво повторил он.

— Да. Вы дозволите?

— Дозволю, — совершенно спокойно ответил он. — И впредь можете не отпрашиваться каждый раз. Достаточно сообщить мне частоту ваших поездок в приют вплоть до проведения спектакля.

Я аж моргнула. Вот так просто?

Без дополнительных вопросов, нотаций и правил?

Это точно Строганов или в его тело тоже вселился попаданец?

— Благодарю, ваше превосходительство, — я присела в реверансе, а он добавил:

— С Павлом.

— Разумеется, — снова согласилась я.

— В разумное время.

— Непременно, — заверила я, решив, что это точно Строганов. Слишком много условий — как раз в его репертуаре.

— Дарью Дмитриевну с собой берёте?

— Нет, Дмитрий Александрович, — я покачала головой. — Пока рано. Мне нужно, чтобы дети думали о сказке, а не о том, что дочь начальника сыскной полиции приехала смотреть, кому какая роль достанется.

Строганов молчал, и после долгой паузы снова меня огорошил:

— Весьма разумно, Ольга Георгиевна.

— Простите? — хрипло переспросила я.

Он меня хвалит? Захотелось даже ущипнуть себя, чтобы проверить — вдруг мне это снится? Мало ли я задремала, пока ждала возвращения Дмитрия Александровича и воспринимаю желаемое за действительное?

— Я сказал, что это разумно, — терпеливо повторил его превосходительство, и у меня случайно вырвалось:

— Значит, не показалось.

Бровь его превосходительства медленно поднялась.

— Вас удивляет моё согласие?

Ладно, сказала «А», говори и «Б».

— Немного, — отозвалась я, сжав пальцы на краю шали, отчего подушечки начало покалывать. — Оно далось подозрительно легко.

— Любопытно, — Строганов уставился на меня своим излюбленным пронзительным взглядом. Для полного сходства с допросом не хватало только писаря с пером и протокола. — Значит, когда я вам отказываю, вы находите меня суровым и излишне недоверчивым. Когда соглашаюсь — подозрительным.

Ну да.

Именно так.

Но этого я ему, разумеется не сказала. Пришлось снова тратить время, чтобы подобрать слова.

— Возможно, я просто не привыкла к тому, что вы бываете настолько… снисходительны, — нашлась я.

— Ольга Георгиевна, — сухо сказал Строганов, но в глазах мелькнуло что-то почти тёплое.

Кажется, нашу пикировку он находил забавной. Но, к счастью для всех правил приличия, он умел скрывать это куда лучше меня.

— Не испытывайте моего снисхождения без явной нужды. Оно, как вы справедливо заметили, явление редкое.

Я снова не удержалась.

— Вот теперь я вас узнаю, Дмитрий Александрович.

От его взгляда мне стало не по себе. Ладно, если бы в нём был холод. К нему я уже привыкла. А от странного тепла, смешанного с любопытством, хотелось немедленно вспомнить о приличиях, жаловании и собственной репутации.

И вообще, приличная гувернантка не препирается с хозяином дома посреди его кабинета поздним вечером. Даже если хозяин сам подаёт реплики так, будто ждёт продолжения. Поэтому, чтобы не испытывать удачу, я торопливо попрощалась и покинула кабинет, получив главное — дозволение посещать приют столько, сколько потребуется.

А ещё небольшое ощущение, что Дмитрий Александрович снова меня переиграл. Правда во что именно, я пока ещё слабо понимала.

В приют мы с Павлом приехали после утренних занятий. День выдался серый, мокрый и до невозможности мартовский. С крыш капало, под копытами хлюпала грязь, а ветер так и норовил забраться под шаль.

У дверей меня встретила Анфиса Петровна, но на этот раз без взгляда «опять вы?» Я восприняла это как маленькую победу.

— Ольга Георгиевна, — произнесла она. — Прошу.

— Добрый день, Анфиса Петровна, — поздоровалась с ней, проходя через сени. — Сегодня я хотела бы объявить детям, что спектакль состоится. Но без раздачи ролей и без обещаний. Сразу скажу, что участие будет зависеть от здоровья, сил, старания…

— И послушания, — вставила смотрительница.

— И послушания, — охотно согласилась я.

Мы вышли в коридор, где нас заметили почти сразу.

— Ольга Георгиевна пришли, — негромко произнёс Лёвка, а дальше всё посыпалось, как горох из прохудившегося мешка.

Из классной комнаты выглянула Ариша. За ней Прошка, который чуть не врезался в косяк. Кто-то ахнул, а кто-то зашикал, потому что Анфиса Петровна стояла рядом и одним видом напоминала — радость радостью, а порядок никто не отменял.

— Здравствуйте, — поздоровалась я.

— Здравствуйте, Ольга Георгиевна! — ответили вразнобой. Кто раньше, кто позже, кто громко, кто едва слышно. Но искренне, до слёз.

Я моргнула и быстро взяла себя в руки. Анфиса Петровна кашлянула, и дети притихли, но радость с лиц не исчезла. Даже Петька смотрел уже не так настороженно.

Я сложила ладони перед собой и постаралась говорить спокойно.

— Дети, у меня для вас новость. Мы будем ставить спектакль.

После моих слов наступила такая тишина, что я даже успела подумать — может, зря старалась?

Дети смотрели на меня во все глаза.

Прошка замер с приоткрытым ртом, Ариша прижала к груди ладони, и даже Маша, до этого скромно державшаяся у стены, сделала полшага вперёд.

Зато потом ка-а-а-ак началось! Вопросы посыпались на меня со всех сторон.

— Настоящий спектакль? — полюбопытствовала Ариша.

— На нас смотреть придут? — недоверчиво прищурился Лёвка.

— А мне можно? — во всю мощь своих детских лёгких гаркнул Прошка.

— А девочкам тоже? — прошептала Маша.

— А если я читать плохо умею?

— А там драться придётся?

— А кто будет главным?

Я не успевала понять, кому же первому ответить и на какой вопрос, как голос Анфисы Петровны мгновенно перекрыл взволнованный детский гвалт.

— Тише!

Дети стихли, но не сразу и не совсем. Прошка ещё что-то шепнул соседу, получил локтем в бок и только тогда окончательно закрыл рот.

Я подавила улыбку. Вот теперь можно было начинать отвечать на насущные вопросы.

— Да, спектакль будет настоящий, — сказала я, обводя детей внимательным взглядом. — С костюмами и декорациями, если мы сумеем всё устроить. И зрители тоже будут.

По рядам прошёл недоверчивый шёпот.

— А нам точно всем можно? — повторила Ариша.

Вот этот вопрос прозвучал уже тише, и почему-то задел сильнее остальных. Я внимательно посмотрела на девчушку, потом перевела взгляд на остальных.

Кто-то уже сиял, заранее видя себя на сцене. Кто-то хмурился, чем-то недовольный. Один из старших мальчишек, по виду ровесник Лёвки, демонстративно прислонился к стене, будто всё происходящее его совершенно не касалось, хотя сам при этом слушал так внимательно, что даже не моргал.

— Попробовать сможет каждый, кто захочет, — ответила я. — Никого силой принуждать не станут.

Смотрительница рядом едва заметно кашлянула, и я поспешно добавила:

— Но разумеется, если Анфиса Петровна дозволит и вам здоровье позволит.