Хотя, если быть совсем честной, меня грела мысль о том, что мне понравилось.

Не в смысле сам приют, бедность и детские глаза, слишком рано научившиеся ждать подвоха. Это как раз хотелось взять и вычеркнуть из жизни также, как Строганов вычёркивал опасные места в моём сценарии.

Мне понравилось снова быть там, где я знаю, что делать. И, как ни странно, очень понравилось, что его превосходительство оказался втянут в это вместе со мной. Что это был тот редкий случай, когда мы были с ним на одной волне. Вместе работали на благо.

Дом на Садовой встретил меня привычным теплом. Я едва успела снять шаль, как навстречу вышла Марья Фёдоровна.

— Ну, как съездила, Оленька?

В её голосе было столько участия, что я вдруг поняла: устала сильнее, чем предполагала.

— Непросто, — призналась я экономке. — Дети там… разные. Замкнутые, нерешительные, кто-то ершится, кто-то всё время ждёт подвоха. Видно было, что жизнь щедро учила их кнутом, а от пряника давала разве что крошки.

Марья Фёдоровна вздохнула.

— Сиротская доля лёгкой не бывает.

— Но они светлые, — добавила я, — и искренние. И держаться такое место может на людях суровых, неудобных.

Экономка посмотрела на меня внимательнее.

— Должно быть, смотрительница у них женщина строгая.

— Очень, — призналась я честно. — Слабые такую ношу не вытянут.

Марья Фёдоровна ничего не ответила. Перекрестилась едва заметно, и тут я спохватилась:

— А Даша где?

— В кабинете его превосходительства.

Услышав, что Даша в кабинете у Дмитрия Александровича, я, разумеется, туда не пошла.

Вряд ли Строганов вызвал её, чтобы отчитать. Учитывая, как редко они общались друг с другом наедине, это было настолько важным событием, что я поняла — если сейчас ввалюсь туда без приглашения с приютскими детьми и своими наблюдениями, то буду там пятым колесом в телеге.

Поэтому я решила использовать свободное время с пользой и направилась к себе. Достала чистый лист и попыталась привести мысли в порядок.

Сперва дети.

Лёвка. Рыжий, долговязый, весь из локтей, коленей и молчаливой ответственности. Мало говорит, многое замечает, а младшие слушаются его даже тогда, когда делают вид будто не слушаются вовсе. А это редкое умение.

Я вывела рядом с его именем «Страшила» и поставила знак вопроса.

Возможно.

А может, и сам Мудрец.

Николка. Маленький, бледный, любопытный до беды. Слабоват после болезни, а значит — никаких долгих выходов и лишней беготни.

Пётр, для которого родной дом — болезненная тема.

Карандаш замер у меня в пальцах, и я крепко задумалась. Дом для каждого означал своё. Для кого-то — тёплая комната, ужин за одним столом, строгий отец, читающий газету. Для кого-то место, куда его не пускают бедность, чужие решения и мачеха.

Глаза против воли наполнились влагой, и я поспешно обмакнула перо в чернила.

Не сейчас, Оля. Не сегодня.

Маша — тишина. Не тянуть, не ставить первой и вообще без её желания не трогать девочку. Ежели вызовется участвовать, то сделать так, чтобы она могла спрятаться в общей сцене и выйти из неё сама, когда созреет.

Я сделала пометки по Арише, Варе и оставшимся ребятишкам, с кем успела познакомиться. Написала ещё несколько строк, отложила перо и потёрла виски.

Проблем на одну меня становилось слишком много, но именно они заставили меня почувствовать себя живой и нужной. Что я не просто существую и пытаюсь барахтаться в новых реалиях, но и могу стать действительно полезной. Хотя бы детям.

Даша влетела в комнату уже ближе к вечеру. Щёки горели, глаза сияли, а с губ сорвалось восторженное:

— Ольга Георгиевна, вы уже вернулись!

— Куда же я денусь, — улыбнулась я, разделяя радость девочки. Здорово, что редкие минуты общения с папенькой наедине, принесли ей радость и пользу.

— Папенька сам пожелал посмотреть мои тетради! И сам расспрашивал об успехах.

— И что же он сказал? — полюбопытствовала я.

Даша чинно села на стул, помня наставления, но выдержала в этом положении меньше секунды и снова вскочила.

— Сказал, что буквы стали ровнее. Ещё спрашивал, не утомляют ли меня занятия с Иваном Андреевичем.

«Так быстро? — мысленно удивилась я. — Прошло всего два занятия. Стоит спросить через месяц-полтора, когда уляжется первый восторг.»

Но вслух сказала другое:

— Очень разумный вопрос.

— Я сказала, что Иван Андреевич строгий, но справедливый и добрый, хотя кажется суровым. У него глаза честные. А ещё он спросил, сержусь ли я на вас?

Я замерла. А это тут вообще при чём?

— Вот как? — я чуть склонила голову набок.

— Я сказала, что немного сердилась, — совершенно простодушно выдала младшая Строганова. — Потому что вы не взяли меня с собой в приют. Но папенька сказал, что иногда взрослый человек отказывает не из вредности, а потому что бережёт от того, чего ребёнок пока не видит.

Даша произнесла это без запинки, как будто пока шла от кабинета, повторяла про себя его слова и выучила наизусть цитату. А я медленно выдохнула, осознав, что Строганов снова оказался на шаг впереди.

Оказывается, Дмитрий Александрович умел доходчиво объяснять. Сухо, строго и скорее всего без лишних нежностей, но так, что Даша его услышала. А это, учитывая их прежние разговоры в моём присутствии, было почти чудом местного значения.

— И ты согласилась с папенькой?

Даша помялась, но всё же призналась.

— Не сразу. Но папенька сказал, что ежели я хочу играть главную роль, то должна научиться терпению не хуже, чем словам.

Я прикусила губу, чтобы слишком широко не улыбнуться. Вот же… превосходительство! Одной фразой и дочь воспитал, и меня косвенно поддержал, и спектакль превратил в средство нравственного совершенствования. Если бы ещё он при этом не доводил меня до состояния кипящего самовара, то цены бы ему не было.

— Папенька прав, — сказала я, и Даша вздохнула.

— Все взрослые сегодня ужасно правы.

Тем не менее, ужинали мы с Дашей вдвоём. Дмитрий Александрович не вышел к столу. Марья Фёдоровна сказала, что его превосходительство занят делами и просил его не ждать.

Поэтому, я его и не ждала. Только пару раз ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре сквозь звонкий Дашин щебет.

После ужина, уложив девочку, а я некоторое время стояла у окна и смотрела, как в тёмном стекле отражается масляная лампа. По-хорошему, следовало бы отложить разговор до утра. Отчёт о приюте не был стихийным бедствием или беглым каторжником. Один вечер ничего бы не решил.

Но что-то внутри тянуло и хотело поделиться с его превосходительством итогами поездки. Ведь он тоже был хоть и невольно, в этом замешан.

И я понимала, что если буду тянуть до утра, то не усну и буду ворочаться с боку на бок, придумывая десятки вариантов разговора. В некоторых из них я бы непременно поссорилась со Строгановым, в одном, забывшись, ляпнула бы, что автор истории вообще-то ещё не родился, а в самом опасном варианте попросила бы разрешения ходить в приют еженедельно и сама же испугалась собственной наглости.

Нет, лучше коротко и сразу.

Я взяла лист с заметками, накинула шаль и вышла в коридор.

У кабинета было тихо, и я прислушалась, замерев. Ожидала в любую секунду услышать: «Ольга Георгиевна, вы долго намерены стоять за дверью? Войдите». Однако как бы я ни старалась, не услышала ни шелеста бумаг, ни скрипа пера.

Мысленно досчитав до трёх, я постучала. Ответа не последовало, и я постучала ещё раз.

Опять ничего.

Может, он и вовсе ушёл, а я тут накручиваю себя? И только потом я увидела, что дверь слегка приоткрыта.

По-хорошему, приличная гувернантка должна была развернуться и уйти к себе. Но я в первую очередь была Ольгой Георгиевной Шуваловой, которая скрывала страшную тайну и переделала «Волшебника Изумрудного города», выдав его за старую, давно забытую сказку. В общем, с приличиями у меня были сложные отношения.