До конца оставалось немного. Когда дорога Элли после встречи с Мудрецом наконец повернула домой, в классе стояла звенящая тишина.

Я закончила и опустила листы на колени. Дети всё ещё молчали, а потом взорвались, как по команде.

— Страшила самый лучший!

— А Элли всё-таки домой вернулась!

— А башмачки настоящие будут?

— А Львица рычать будет?

— А я уже умею!

Последнее, конечно, принадлежало Прошке, что он тут же и продемонстрировал. Получилось нечто среднее между больным котом и дверной петлёй.

Я закрыла лицо ладонью, и для верности прикусила губу.

— Прохор… — пришла мне на помощь смотрительница, и кажется, мальчик впервые её ослушался.

— Я ещё потренируюсь, Ольга Георгиевна!

— Очень надеюсь, что не ночью, — выдавила я кое-как.

Кто-то захихикал. Анфиса Петровна отвела глаза, и мне показалось, что уголок её губ дрогнул.

Показалось, наверное.

Хотя нет, улыбнулась!

Совсем чуть-чуть, на одно мгновение, но я точно видела.

— Итак, — сказала я громче, возвращая внимание детей. — Теперь вы знаете историю.

Шум понемногу стих.

— Значит, роли дадите? — немедленно спросил Прошка.

Ну разумеется, куда же без него.

— Пока нет, — я покачала головой, и по классу прокатился коллективный вздох, поэтому пришлось пояснить. — Сначала я хочу узнать, кто вообще желает участвовать.

Прошка вскинул руку раньше, чем я успела договорить.

— Я!

— Это я уже поняла, — ответила я мальчишке.

Рядом подняла руку Ариша, потом руку поднял ещё один мальчик, а за ним и Варя, к которой мне ранее предлагала присмотреться Анна Викторовна. Любительница тишины Маша долго мялась, но всё же несмело подняла ладонь до уровня плеча.

— Можно выше, — подбодрила я. Девочка покраснела и подняла руку полностью, но при этом молчала. А я давить не стала. Захочет — скажет, но с ней и её робостью придётся потрудиться.

Конечно же, не все разделяли энтузиазм Прошки и Ариши. Несколько старших ребят и вовсе отвернулись, а один так сразу заявил:

— Я не буду.

— Хорошо, заставлять не станем, — кивнула я и обвела взглядом остальных.

Он растерялся, видимо, ожидая уговоров, но я знала, что если заставить подростка выйти на сцену против воли, благодарности не будет ни от него, ни от зрителей.

Николка жалобно посмотрел на Анфису Петровну, потом на меня, и осторожно полюбопытствовал:

— А мне можно?

Я ответила не сразу, взглядом ища совета у смотрительницы

— Если здоровье позволит.

Анфиса Петровна тяжело вздохнула:

— Коли роль небольшая и утомляться не станет.

Николка расплылся в такой улыбке, что у меня болезненно защемило внутри.

— Тогда записываю, — сказала я, доставая карандаш. Взгляд скользнул по Лёвке, который явно хотел участвовать, но при этом как-то странно поглядывал на отказавшихся ровесников.

— Лёва? — спросила я, не поднимая головы.

— Чего? — растерялся он, но всё-таки любознательность переборола осторожность. — Я думаю.

— Думай, — кивнула, демонстративно записывая имена в столбик.

— Ну… я попробую, — наконец буркнул он и снова покосился на друзей. — Только петь не стану.

— А я и не просила, — я улыбнулась ему, записывая имя в самый конец списка. Рядом уже уверенно подписала — кандидат номер один на роль Страшилы.

— А барышня ваша? — вдруг спросил он, и я морально приготовилась. — Будет участвовать?

Вот и добрались до самого главного. Я подняла глаза и прямо ответила:

— Дарья Дмитриевна тоже будет участвовать.

— А кем?

Я не видела смысла врать и изворачиваться.

— Дарья Дмитриевна будет играть Элли.

Настроение в классе заметно изменилось. Раздались шепотки, Анфиса Петровна снова посуровела, видимо, уже предчувствуя «народные волнения» в рамках одного конкретного приюта, а Лёвка с запалом воскликнул:

— Значит, главную уж отдали?

— Да, — подтвердила я, — эта роль была определена ещё прежде, чем я приехала предлагать вам спектакль.

— А отчего ей? — спросил тот самый паренёк, который демонстративно «не захотел» участвовать.

Вопрос был нормальный, более того, на его месте я бы спросила то же самое.

— У Элли больше всего слов, — объяснила я. — Она почти всё время на сцене. Текст с ней придётся разбирать каждый день, иногда по нескольку раз. Дарья Дмитриевна живёт со мной под одной крышей, и заниматься с ней я могу постоянно.

Лёвка слушал, не перебивая.

— Значит, потому что барышня?

Вот ведь упрямый.

— Потому что у меня есть возможность заниматься с ней ежедневно, — поправила я. — И потому что спектакль мы изначально задумывали с её участием. Это не значит, что остальные роли хуже.

— А ежели она плохо сыграет?

Хороший вопрос, и в то же время очень неудобный. Но я сумела выкрутиться:

— Тогда мне придётся с ней много заниматься, пока не начнёт играть хорошо.

— А если не начнёт?

Вот теперь хихикнула даже Ариша.

Я чуть прищурилась и, понизив голос, сказала:

— Тогда у нас обеих будут большие неприятности.

В классе засмеялись, и напряжение ушло, а я мысленно поставила ещё одну галочку: с детьми лучше не юлить. Особенно с теми, кто слишком рано научился искать подвох.

Следующие полчаса ушли на множество вопросов — костюмы, декорации, что можно, что нельзя, кто хорошо поёт, а кто передумал и всё-таки хочет играть с остальными. Я ответила на то, на что могла. Остальное честно отложила до разговора с Анфисой Петровной и Анной Викторовной.

Когда мы наконец закончили, голова гудела так, будто спектакль уже состоялся и я одна отыграла все роли. Но главное — список имён лежал в кармане, поэтому осталось всего ничего: выбрать ребят на маленькие роли, никого зря не обнадёжить, никого чрезмерно не утомить и каким-то чудом довести всю эту компанию до сцены.

«Пустяки,» — нервно хихикнуло подсознание.

Я попрощалась с детьми и вышла вместе с Павлом. По пути плотнее запахнула шаль. День всё ещё оставался серым и промозглым, а снег у дороги окончательно превратился в грязную кашу.

Павел задержался возле сторожа, чтобы узнать, можно ли будет подъехать к заднему двору, если понадобится привезти декорации.

Сторож начал объяснять, активно жестикулируя. Я ждать не стала и уже вышла за ворота, как услышала справа женский голос, смутно показавшийся знакомым:

— Вижу, вы недурно устроились у его превосходительства.

Внутри неприятно дёрнулось, и я медленно обернулась.

В нескольких шагах от меня стояла женщина в тёмном салопе и аккуратной шляпке. Высокая, с хорошей осанкой и тем незабываемым выражением лица, которое я прекрасно знала ещё по прошлой жизни. Когда человек вроде и улыбается, а тебе хочется проверить, нет ли у него в рукаве ножика.

Я прищурилась, пытаясь вспомнить, где же я её видела… И память тут же подбросила нужную картину.

Ярмарка, Даша, вцепившаяся в мою юбку и разозлённый Строганов. А ещё сердитая женщина, стоявшая рядом с ним…

Мадемуазель Леру!

Бывшая Дашина гувернантка, которая перед уходом решила напоследок спрятать Софи на верхнюю полку, прекрасно понимая, что ребёнок полезет за любимой куклой хоть на потолок.

Очень своевременная встреча. Прямо подарок судьбы после нескольких часов в сиротском приюте.

— Прошу прощения? — вежливо переспросила я.

Вежливость — наше всё, особенно когда хочется послать её прямым текстом.

Леру смерила меня долгим взглядом с головы до ног. Без откровенного хамства, разумеется. Она всё-таки была воспитанной женщиной. Из тех, кто может оскорбить так, что формально придраться не к чему.

— Я сказала, что вы, должно быть, весьма довольны своим положением, — повторила она, сопровождая слова ядовитой улыбкой.

— Благодарю, я расслышала, — кивнула ей, старательно сохраняя бесстрастное лицо.

Мысли тем временем просчитывали верную линию поведения. Я здесь пока ещё не сталкивалась с откровенной неприязнью, и опыта в словесных пикировках девятнадцатого века у меня особо не было.