По пути к дому я всё прокручивала в голове наши занятия с Дашей. Девочка делала успехи в знании этикета, чистописании и без труда составляла простые предложения на английском из уже знакомых слов. Не говоря о том, что она выкладывалась на полную, старалась заслужить похвалу Ивана Андреевича и была серьёзно настроена на обучение французскому.

«Умница моя, — мысленно хвалила я свою подопечную. — Правильная мотивация, помноженная на усердие способна творить чудеса.»

Возле доходного дома Павел помог мне выбраться из пролётки, предупредил, что будет ожидать неподалёку и чинно удалился.

Я подняла голову, безошибочно найдя окна папенькиной квартиры и снова подумала о том, что надо уговорить его поискать более приличное жильё. Деньги, отложенные с жалования и премии, лежали почти целыми. У меня была своя крыша над головой, трёхразовое питание, нормальная одежда.

А папеньке они будут нужнее.

Георгий Александрович открыл не сразу.

Когда дверь распахнулась, я увидела его в привычном строгом сюртуке, с немного растрепавшимися волосами и чернильным пятном на указательном пальце. Судя по лежавшим на столе ученическим тетрадям, даже воскресенье не избавляло папеньку от необходимости проверять работы своих учеников.

— Оленька?

Удивление на его лице было таким искренним, что мне стало ещё совестнее.

— Здравствуйте, папенька. Не помешала?

— Что ты, что ты! — Он посторонился, пропуская меня в прихожую, и тут же засуетился, помогая снять шаль. — Проходи, голубушка. А я уж думал, ты совсем забыла дорогу домой.

Последнее было произнесено с улыбкой, но я прекрасно услышала скрытый за ней упрёк.

«Ну вот, — вздохнула я про себя. — Оправдывайся теперь.»

Пока папенька хлопотал с чаем, я прошла в знакомую комнату и невольно огляделась. Почти ничего не изменилось, только сейчас она казалась ещё меньше.

Неужели моя предшественница действительно проводила здесь почти всё своё время? До сих пор не укладывалось в голове.

Пальцы на автомате коснулись корешка одной из книг, и я невольно вспомнила свои первые дни, оказавшись в этом теле. Помню первый испуг и последовавшее за ним удивление. Добрую Агафью Захаровну, которая всерьёз опасалась, что болезнь Оленьки была вызвана дурной приметой, когда дьякон перепутал молитвы за здравие и за упокой. Доктора, уверявшего, что во всём виноваты переутомление или малокровие, и велевшего убрать книги подальше.

Папенька вернулся с чайницей и, заметив, что я всё ещё стою возле книг, улыбнулся.

— Соскучилась поди?

— Немного, — ответила я, усаживаясь за стол. — Папенька, прежде всего хочу поблагодарить вас за Елизавету Генриховну. Вчера у Даши было первое занятие, и всё прошло великолепно.

Новость его обрадовала. Пока Георгий Александрович разливал чай, я подробно рассказала о знакомстве с новой наставницей, о том, как Даша сначала боялась даже пошевелиться, а уже к концу урока сама расспрашивала о следующем занятии.

Папенька слушал внимательно, иногда улыбался и задавал уточняющие вопросы.

— Отрадно слышать, Оленька. Елизавета Генриховна особа рассудительная, да и опыт немалый имеется. Полагаю, Дарье Дмитриевне занятия пойдут на пользу.

— Очень надеюсь. А ещё завтра мы впервые поедем в приют на общую репетицию.

Папенька поставил чашку на блюдце.

— Стало быть, ваше представление всё-таки состоится?

— Если ничего срочного не случится, то состоится, — вздохнула я, понимая, что мы всё ближе подбираемся к опасной теме. — Хотя до самого спектакля ещё около месяца, но работы — непочатый край.

Он негромко рассмеялся, но почти сразу посерьёзнел.

— Оленька, раз уж речь зашла о вашем представлении…

А вот и момент, которого я так боялась.

Я медленно опустила чашку.

Папенька не спешил продолжать, и это было хуже любого упрёка. Он поправил стоявшую перед ним чашку, немного помолчал, а затем посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось немедленно рассказать всё.

Вообще всё.

И про другой мир, и про настоящую Ольгу, и почему-то про то, что я выросла в детском доме. Но я понимала, что сейчас не те обстоятельства и не то время.

— Папенька, — начала я первой, чувствуя, как пересохло во рту. — Простите меня за тот обед.

Георгий Александрович чуть заметно нахмурился.

— За что именно, Оленька?

Он ведь прекрасно знал, за что я извинялась. Но дал возможность самой объясниться.

— За то, что вам пришлось солгать Дмитрию Александровичу. Никаких особенных книг о детских представлениях я здесь не читала, и вам об этом хорошо известно. И о том, как правильно ставить спектакли, мы с вами тоже не беседовали.

Он долго смотрел на меня, после чего медленно кивнул.

— Я понял это ещё тогда.

Я почувствовала, как краснею:

— Почему же вы меня поддержали?

Папенька ответил не раздумывая:

— Потому что видел, как ты испугалась. Понял, что солгала ты не из худого умысла.

Вот теперь стало совсем стыдно.

Я нервно разгладила скатерть. Старенькая на вид, но это была уже полноценная скатерть, а не та грубая, тканевая клеёнка. Признаться в том, что солгала ради благого дела, было легко. Сложнее объяснить, откуда у меня вообще взялись знания о спектаклях.

— Я не хотела обманывать его превосходительство, — вздохнула я, невольно вцепившись в чашку как в спасательный круг. — Просто он очень осторожен во всём, что касается Даши. А мне хотелось убедить его, что спектакль действительно принесёт пользу. Что это не очередная моя нелепая затея.

Папенька понимающе кивнул, но взгляд оставался серьёзным.

— Однако почему именно приют, Оленька? Неужели нельзя было устроить представление с детьми её круга?

— Можно, конечно. Только где их взять? — я невесело усмехнулась и развела руками. — Даша почти всё время проводит дома. Уроки, книги, танцы… И вокруг одни взрослые. Даже когда Дмитрий Александрович дома бывает, он чаще занят своими делами. А девочке уже десять лет, ей нужны друзья, возможность спорить, мириться, играть, учиться уступать другим.

Я увлеклась и не сразу заметила, что Георгий Александрович перестал пить чай.

— Понимаете, папенька, — продолжила уже тише, — мне не хочется, чтобы она выросла среди одних книг, так и не узнав, каково это — быть частью чего-то общего. Когда рядом есть другие дети, которые могут не согласиться, обидеться, засмеяться, а потом снова позвать играть.

Я запнулась.

Слишком уж знакомой оказалась картина. И дело было вовсе не в Даше.

Во-первых, во мне. Вспомнилось собственное детство, казённые стены и дети, с которыми приходилось делить всё подряд, потому что так надо. А потом долгие годы, когда я пыталась выбраться из привычного круга учёбы и работы, где на настоящую жизнь времени почти не оставалось.

А во-вторых, мне вспомнилась другая Оля, сидевшая в этой комнате над учебниками, пока папенька пропадал в гимназии.

— Не хочу, чтобы у неё получилось так же, как… — начала я и осеклась.

Георгий Александрович медленно опустил взгляд к своим рукам.

— Как у тебя?

Я не ответила. Язык не повернулся, да и он не нуждался в моём ответе.

Некоторое время мы сидели молча. За окном проехал экипаж, колёса которого с неприятным хлюпаньем прошли по талому снегу.

— Знаешь, Оленька, — наконец заговорил папенька, — я ведь не слеп. Вижу, как ты переменилась.

Сердце неприятно ёкнуло.

Он поднял на меня глаза, и я вдруг увидела, насколько усталым выглядит его лицо. Раньше это было не так заметно, но сейчас морщинки возле глаз показались глубже, а седины у висков будто прибавилось.

— Прежде ты и за порог-то без нужды выходить не любила, — продолжил он. — Всё больше с книгами сидела. Я радовался, что дочь моя прилежная, к учению склонная. Полагал, вырастет, найдёт себе достойное занятие, а там, глядишь, и жизнь устроится.

Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.