— Если бы Волков видел, — сказала я наконец, ещё сипловатым голосом, — во что мы со Строгановым превратили эту сказку, он бы десять раз подумал, прежде чем её писать.

На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Потом Анна Викторовна тихо рассмеялась.

— Давно вы здесь? — осторожно поинтересовалась я.

Она чуть наклонила голову и бросила украдкой взгляд на дверь.

— Давай на ты. Пока нас не слышат.

От этого простого «давай» у меня вдруг сжалось горло. Глупо, наверное, но за три недели я так привыкла к «Ольге Георгиевне» и «барышне», что обычное «ты» прозвучало как нечто забытое и родное.

Ежу понятно, что в иных обстоятельствах мы будем обязаны соблюдать все приличия и формальности.

— Давай, — еле слышно ответила я.

— Полтора месяца, — сказала Анна. — Чуть больше. А ты?

— Три недели, — в груди под рёбрами сдавило, стоило мне мыслям вернуться в тот самый вечер.

Тогда ещё в моей жизни не было и намёка на хмурого, вечно серьёзного Строганова и яркую, живую Дашу. Но я буквально заставила себя продолжать.

— Поскользнулась, выходя из школы. Очнулась уже здесь. Без гипса, правда, — нервно хмыкнула, вспомнив известную советскую комедию.

— Школы?

— Я учительница начальных классов.

Анна посмотрела на меня внимательнее, и улыбка её стала теплее.

— Тогда я нисколько не удивлена спектаклю. По Дарье Дмитриевне видно, что ты любишь детей.

Я опустила взгляд. Пальцы дрожали и приходилось прилагать усилие, чтобы чашка не позвякивала в руках.

— Профессиональная деформация. А ты?

— Заведующая кафедрой акушерства и гинекологии.

Ого! Теперь понятно, отчего меня зацепил её взгляд. И почему она могла себе позволить отчитывать Дмитрия Александровича.

Взрослая женщина, солидная. Имеет право.

Анна чуть помолчала, потом спросила уже тише:

— Тяжело?

Вопрос был простой, как две копейки. Однако я поняла, что она спрашивает не о корсетах и не о том, как пережить отсутствие нормального водопровода.

— Честно? — я решила не утаивать правду. — Иногда хочется побиться головой об стенку, а потом сбежать в лес и как следует проораться.

Вот только щёки у меня предательски потеплели, и это не ускользнуло от внимательного взгляда губернаторши.

На моё счастье, она не стала с хирургической дотошностью вскрывать этот нарыв и прочищать рану, а ловко перевела разговор туда, ради чего я, собственно, приехала.

— Если позволишь, дам не совет, а наблюдение. На роль Страшилы присмотрись к Лёвке. Не спутаешь: длинный, рыжий, веснушчатый, один из старших. Когда здесь было поветрие, он помогал наравне со взрослыми. Не растерялся, хотя многие плакали и метались.

— Значит, на сцене удержится?

— Возможно, — уклончиво ответила она.

— Хорошо, — кивнула я, запоминая важную информацию. — Мне бы ещё девочку присмотреть. Чтобы Даша не была на сцене в сугубо мальчишеской компании. Вдруг замкнётся и будет стесняться? Страшила для девочки сомнительный вариант, как и Железный Дровосек, а вот Льва можно было бы сделать Львицей. И над пышной гривой думать не надо.

Подумав, Анна Викторовна предложила присмотреться к бойкой девчушке по имени Варя.

— Запомню насчёт Вари. А Тотошка? — полюбопытствовала я, искренне надеясь, что мне не предложат взять на сцену живого пса. Иначе Строганова точно удар хватит.

Особенно если после спектакля Даша захочет завести дома щенка.

— Можно понаблюдать за Николкой.

Я слушала внимательно, но в голове вертелись тысячи вопросов.

Есть ли здесь ещё такие, как мы?

Наверное, есть, иначе почему Анна так спокойно отреагировала на то, что я попаданка?

С другой стороны, если в этом городе были другие женщины из будущего, я не имею права лезть в чужие тайны.

Во-первых, это опасно. А во-вторых, если доведётся с ними встретиться, пускай оно само собой случится.

Я сделала глубокий вдох, осознавая, насколько всё запутанно и сложно, а после поблагодарила Анну за чай.

— Ну что ж, — я потёрла ладони и, поднявшись на ноги, расправила подол. — Пора познакомиться поближе с кандидатами на роль в спектакле.

После чая и откровенного разговора с Анной Викторовной, я вышла в коридор уже совсем не той Ольгой Георгиевной, которая приехала в приют.

Нет, платье осталось тем же. Обувь и шаль не изменились, как и весенняя слякоть за окном. Но внутри меня будто щёлкнул давно забытый выключатель.

Сейчас я была не гувернанткой, и не барышней, которой уже три недели подряд приходилось держать лицо. Я снова стала той кем была, хоть и ненадолго — учительницей начальных классов.

И вместе с этим осознанием, ко мне вернулся боевой настрой.

Анфиса Петровна ждала нас у двери классной комнаты девочек с таким видом, будто всё ещё надеялась, что чай в компании губернаторши отобьёт у меня желание ставить спектакль. Но увидев, что я уверенно иду к детям, она только плотнее сжала губы.

Дети в классной, — холодно произнесла смотрительница. — Только прошу помнить, Ольга Георгиевна: у нас прежде всего приют, а не театр.

Но меня ей было уже не остановить.

— Именно поэтому я и не собираюсь начинать с театра, — сдержанно ответила я, не посчитав нужным напомнить, что сценарий ещё не прошёл цензуру. Если б Анна Викторовна считала нужным — сама бы ей это рассказала.

Женщина смерила меня недоверчивым взглядом, и не торопилась сменять гнев на милость. Я лишь пожала плечами. В приятельницы к ней набиваться не собираюсь.

Клара Павловна оказалась в комнате вместе с девочками За столами сидели воспитанницы в разномастных платьях, но фартуки у них действительно сияли почти суровой белизной.

Сразу было видно: Анфиса Петровна могла сколько угодно ругаться на спектакли, но при этом железной рукой вела порядок в своём скромном царстве.

Мальчики сидели отдельно, на лавках у стены. Их, видимо, привели из другой комнаты. Старшие держались настороженно, младшие глядели на меня с любопытством, а самые маленькие смотрели на меня так, как будто я сейчас достану из рукава пряник или, наоборот, начну затейливо ругаться.

«Какие же они разные, — невольно подумала я, осматривая помещение, — недоверчивые, усталые, весёлые, хмурые, а главное — слишком взрослые для своих малых лет.»

Взгляд зацепился за долговязого рыжего подростка с веснушками. Видимо, тот самый Лёвка — весь из локтей, коленей и внимательного взгляда. Он не лез вперёд и не вертелся, не пытался понравиться, но я своим чутьём сразу поняла: если кто-то сейчас начнём шуметь — первым повернётся именно он.

А у края лавки вертелся малыш лет четырёх. Бледный, тоненький, с огромными глазищами. Сопоставив слова Анны Викторовны с увиденным, я определила в нём Николку.

Всё это пронеслось в голове буквально за пару секунд. Я остановилась на середине комнаты и присела в лёгком поклоне.

— Добрый день.

Ответ был неровный: кто-то поклонился, кто-то пробормотал, кто-то предпочёл вообще молчать, не зная, чего ждать от той, кого они видели всего однажды, и то мельком.

Я тем временем представилась.

— Меня зовут Ольга Георгиевна. И я здесь, чтобы с вами познакомиться.

В глазах детей я прочитала один и тот же вопрос: «А на что?» Не знаю, слышали ли они про возможный спектакль. Наверное, могли знать о нём, если подслушивали разговоры взрослых, но не воспринимали те слова всерьёз.

И теперь я желала с ними побеседовать, а они не знали, как отнестись к моей просьбе.

Впрочем, это было даже хорошо.

Если бы дети уже заранее решили, что их сейчас будут выбирать, проверять или, не дай бог, сравнивать друг с другом, половина бы замкнулась сразу, а вторая половина начала бы изображать из себя лучших людей приюта.

Я же хотела увидеть не примерных воспитанников перед гостьей, а живых детей.

— Для начала, — сказала я, оглядев комнату, — мне нужно понять, как вас зовут.

Несколько ребят молча переглянулись. Наверное, потому что просьба показалась им слишком простой и поэтому очень подозрительной. Дети, особенно те, кто вырос без родителей, редко доверяют взрослым. В частности тем, кто начинает с простого. Ведь обычно после простого следует что-то очень неприятное: диктовка, проверка рук, чтение вслух или вопрос, кто разбил вазу или чернильницу?