— Сколько человек будет с тобой?

— Около шестидесяти.

— Хорошо, — сказала она. — А то я думала ты опять пойдешь на плохих парней один с кольтом в руках.

— Нет в этот раз меня будут прикрывать. Даже не так, я там буду стоять в стороне.

Стало, как она переставила что-то на столе.

— Итан.

— Да.

— В прошлый раз, когда ты уезжал брать кого-то на причале, ты вернулся с рукой на перевязи.

— Тогда я был на причале вдвоем с Брэдшоу и без жилета.

— А сегодня?

— Сегодня у меня будет жилет, восемнадцать человек рядом, катер береговой охраны и городская полиция на двух перекрестках.

— Ты все равно полезешь первым, я же знаю.

Я помолчал.

— Не первым, — сказал я. — Я же говорю, в середине цепочки. Меня туда взяли консультантом, а не старшим.

— Ты слышишь, как это звучит?

— Слышу.

Она коротко вздохнула, почти беззвучно.

— Ладно, — сказала она. — Собаки в порядке. Брут вчера разрыл клумбу у забора, Кассия смотрела и не мешала ему. Датчик у восточной стороны опять срабатывает на оленей, я его переставила выше.

— Ты одна дома?

— С двумя доберманами, «Ремингтоном» и полутора акрами простреливаемого поля. — Она помолчала. — Не переводи разговор.

— Я и не перевожу.

— Нет, переводишь. — Она сказала это спокойно. — Позвони утром. Не днем и не вечером. Утром, как только сможешь.

— Хорошо.

— Даже если будет рано. Даже в шесть утра.

— Ладно позвоню в шесть.

Она подождала пару мгновений.

— Ну ладно иди, — затем добавила Николь и бросила трубку.

Я положил трубку и еще с полминуты стоял у стола, глядя на темное окно, за которым лежала Арч-стрит с редкими фарами.

К одиннадцати все восемнадцать старших сидели в подвале, Дельгроссо в последний раз прошелся по списку позывных.

— Проверка связи по кругу. Данахер.

— На связи.

— Стедмен.

— На связи.

— Мэйхью, вы уходите первым, у вас двадцать минут до причала. Гвиди подходишь в депо к полуночи. Все остальные через склад номер пять, машины оставляем на Кристиан, дальше идем пешком.

Он посмотрел на часы и надел пиджак.

— Двадцать три двадцать. Темно. Пошли на позиции.

В склад номер пять мы вошли через пролом в северной стене в двадцать минут первого.

Пролом сделали еще до нас, кирпич обвалился в шестьдесят девятом, когда с крыши сорвало балку, с тех пор дыру никто не заделывал. Внутрь заходили по одному, придерживая дробовики стволами вверх, чтобы не звякнуть о железо.

Внутри стояла кромешная темнота, такой не бывает на улице.

Склад в двести сорок футов в длину и потолок в тридцать пять в высоту. Крыша текла в четырех местах, под дырами на бетоне стояли лужи, в которых отражались куски неба.

Пахло гнилой пенькой, голубиным пометом и мокрым картоном. Где-то наверху, на балках, возились птицы, раз в несколько минут по железу проходила крыса, стуча когтями. Звук отчетливый и слышимый на весь склад.

Мы расставили всех восемнадцать человек вдоль восточной стены, на бетон, спинами к кирпичу. Курить запретили категорически, разговаривать тоже.

Я сидел четвертым от торцевой двери, положив «Ремингтон» поперек коленей и слушал.

Через кирпичную стену с пирса доносились звуки порта. Дальше по берегу где-то работал компрессор, лязгали сцепки на железнодорожной ветке, дважды прогудел буксир на реке. Ближе не доносилось ни звука.

Дельгроссо стоял у торцевой двери и смотрел в щель между створкой и косяком. Щель шириной в палец, в ней виднелась полоса пирса.

В час десять он поднял руку.

По складу прошла полоса света. Он проник через дыры в крыше, щели в воротах, пролом за спиной, резкий, белый и четкий.

На бетоне обозначились лужи, штабеля старых поддонов, ржавая тележка у стены и восемнадцать сидящих людей, разом ставших видимыми друг другу.

Площадку осветили включенные прожекторы на мачте.

Кто-то в конце шеренги тихо выругался.

— Тихо, — сказал Дельгроссо в темноту, не оборачиваясь.

Я подошел к нему и посмотрел в щель.

На пирсе лежала широкая полоса бетона, мокрого от вечерней сырости, по нему скользили четыре пятна света от прожекторов очерченными резкими границами. Причальная стенка, кнехты, за ней черная вода. За проливом, светилась Камденская сторона.

В час двадцать на пирс въехал первый кран, тот, что стоял на площадке, восьмитонный, на пневмоходу. Развернулся, встал в шестидесяти футах от стенки и выставил аутригеры.

Через семь минут подошел второй, тридцатитонный «Локхид», и стал за ним. В час сорок появились люди.

Их было шестеро, как и полагалось. Они вышли из-за штабеля тары с южной стороны и пошли к стенке по двое, держа промежутки между собой, не беспорядочной толпой.

Я смотрел в щель и рассматривал их.

Грузчики ходят иначе. Они ходят вразвалку, руки в карманах, разговаривают и останавливается прикурить.

Эти шли ровным шагом, все шестеро единым темпом, по дороге ни один не остановился и не заговорил. Двое дошли до края стенки и разошлись в стороны, к кнехтам.

Двое других встали у кранов. И оставшаяся парочка остановилась у ворот склада, повернувшись лицом к суше.

Эти последние не имели никакого отношения к разгрузке.

— Дельгроссо.

— Вижу, — сказал он.

— Они наблюдают за берегом. Не за водой.

— Вижу. — повторил Дельгроссо.

В десять минут третьего рация в его руке щелкнула дважды. Он поднял ее к уху и послушал.

— Мэйхью докладывает, — сказал он мне вполголоса. — Судно прошло Гринвичский причал. Буксир взял его на подходе. Идет к нам.

Судно я услышал раньше, чем увидел.

Сначала донесся низкий, глубокий звук идущий не по воздуху, а сквозь бетон, чувствовался через подошвы. Потом добавился короткий сигнал буксира, два гудка.

Машина сбавила обороты, звук сменился на другой, работающий враздрай. Судно подрабатывало против течения.

Потом в щели появился наконец борт.

Он медленно прошел мимо, черной массой, закрывая огни Камдена. Четыреста двенадцать футов.

Ржавые потеки под клюзами, ватерлиния высоко над водой, надстройка в корме, четыре мачтовых крана над трюмами. На борту, у самого носа, написано белым по черному: MARTHA JORGENSEN. Ниже, мелкими буквами, порт приписки: PANAMA.

Судно поравнялось с причалом и стало осаживать. Затем началась швартовка, на это ушло восемнадцать минут.

С бака подали выброску, тонкий линь с грузом на конце, один из тех, кто стоял у кнехтов, поймал его и пошел выбирать. За линем потянулся швартов, в руку толщиной, мокрый и тяжелый. Двое выбирали его вручную, потом накинули огон на кнехт.

Рация щелкнула.

— Первый конец на кнехте, — сказал Мэйхью.

Дельгроссо нажал тангенту.

— Данахер. Мусор.

— Понял, — ответила рация.

Я посмотрел на часы. Два сорок одна.

С кормы подали второй швартов, потом шпринги. Судно подтянули к стенке шпилем, корпус мягко пошел на кранцы. Подали трап.

В два пятьдесят шесть на судне открыли второй трюм.

Крышки пошли в стороны с грохотом, который в ночном порту разошелся, наверное, на милю. Из трюма поднялся свет, там внизу горели переносные лампы.

Судовой кран развернулся, опустил гак, через минуту из трюма поднялся первый поддон.

Он медленно шел вверх, покачиваясь. В свете прожекторов стало видно, что это деревянные ящики в четыре яруса, стянутые стальной лентой, и покрытые серым брезентом.

Ящики длинные и узкие. Такие делают как раз под оружие.

Поддон перевалил через фальшборт, прошел над водой и стал опускаться на бетон пирса.

Двое, стоявшие у крана, подняли руки, принимая груз.

— Идет, — сказал Дельгроссо в рацию. — Мэйхью, ждите.

Поддон коснулся пирса.

Стропы обвисли. Один из принимавших наклонился и стал отцеплять гак.

Дельгроссо поднял рацию.

— Ноль, — сказал он. — Ноль, ноль, ноль.

И толкнул торцевую дверь плечом. Дверь пошла тяжело, с визгом ржавых петель, этот визг я потом слышал во сне.