Мы выбежали на пирс двумя цепочками.

Первую возглавил Дельгроссо, за ним восемь человек, они побежали вдоль стены склада, влево, чтобы отрезать шестерых от штабеля тары и от машин, стоявших за ним.

Во второй Стедмен, я и еще восемь агентов, мы пошли правее, вдоль штабеля пустых поддонов, к воде, между людьми Такера и трапом.

Восемьдесят ярдов мокрого бетона под четырьмя прожекторами.

Первые двадцать ярдов нас не видели.

Люди у крана смотрели вверх, на стрелу и на второй поддон, уже пошедший из трюма. Двое у кнехтов стояли лицом к воде. И только один из тех, кто смотрел на берег, повернул голову.

Может он услышал визг двери.

— Федеральное бюро расследований! — заорал Дельгроссо. — Всем лечь на землю! Руки за голову!

Началась заварушка, длившаяся несколько мгновений.

Двое у крана легли сразу. Просто рухнули на бетон лицом вниз и вытянули руки в стороны, так ложатся люди, уже знакомые с полицией и знающие, что надо делать.

Один из тех, кто стоял у кнехтов, бросился к трапу и полез вверх по нему.

А трое побежали к штабелю тары.

Не врассыпную. Один пошел прямо, двое бросились веером в стороны, на бегу все трое потянулись к поясам. Армейская выучка, отличный образец ухода с линии огня, а не просто бегство.

— Стоять!

Первый выстрел ударил из-за штабеля.

Он ушел в сторону, в железо, пуля звякнула о складскую стену. Вторая пуля пришлась ниже и легла в бетон в двух ярдах от меня, выбив крошку.

Я ушел вправо, за штабель пустых поддонов, и присел, прикрывая голову.

— Вниз! Все вниз! — крикнул Стедмен где-то слева.

Пошла стрельба.

Из-за тары били часто, двумя стволами, короткими сериями по два выстрела. Это хуже всего, наши клиенты не палили в панике, а разменивали позицию.

Наши отвечали от стены склада. В замкнутом пространстве между кирпичом и водой стоял такой грохот, что после третьего выстрела я перестал разбирать команды.

Один из агентов Стедмена, шедший вторым в нашей цепочке, сел на бетон и завалился на бок. Я подполз к нему. Он тяжело дышал и держался за левый бок.

— Жилет, — сказал он сквозь зубы. — Жилет держит. Ребро.

— Лежите.

Я перекатился к краю штабеля и посмотрел что там происходит.

Между нами и тарой расстояние в сорок футов пустого бетона. Слева, у стены, залегла группа Дельгроссо. Двое из тех, что стреляли, били по ней. Третий сместился вправо и постепенно заходил вдоль стенки, к воде.

Он шел на нас.

Я поднял «Ремингтон», подождал, пока он выйдет из-за угла тары и выстрелил картечью в бетон в трех футах перед ним.

Картечь пошла рикошетом от мокрого бетона вверх и в стороны, этого хватило. Он упал, откатился назад за угол и заорал что-то по-итальянски.

— ATF! Бросай оружие! — крикнул Стедмен.

Ответом были еще два выстрела.

Потом с левого фланга ударили три дробовика разом, стрельба из-за тары прекратилась.

Наступила тишина, в которой стало слышно, как работает судовая машина на малом ходу и как где-то на реке идет буксир.

— Выходи по одному! — крикнул Дельгроссо.

Из-за тары выбросили пистолет. Он скользнул по бетону и остановился на середине.

Потом вышел человек с поднятыми руками, тот самый, что стрелял справа. Левый рукав у него набух и потемнел от плеча до локтя.

Второй вышел следом, зажимая ладонью бедро, и, сделав три шага, сел на бетон.

Третьего мы нашли за штабелем. Он лежал на спине между двумя рядами ящиков, и ему уже ничего не могло помочь.

— Медиков! — крикнул Стедмен. — На пирс!

Я поднялся на ноги и тут кто-то сказал за спиной, очень спокойно:

— Люди добрые. А что с краном?

Я поднял голову.

Второй поддон висел на высоте двадцати футов над пирсом.

Стропальщик у судового крана бросил все при первом же выстреле и лежал сейчас лицом вниз в тридцати футах от машины. В кабине судового крана, наверху, за стеклом, никого не было видно.

Крановщик ушел или лежал на полу кабины. Гак стоял на месте, груз висел неподвижно, стрела чуть покачивалась вместе с судном на слабой волне от прошедшего буксира.

Под поддоном, на бетоне, лицом вниз, вытянув руки, лежали двое из тех, кто сдался первыми. Прямо под грузом.

Никто из них не поднимал головы, потому что им велели лежать.

Я посмотрел на стропы.

Четыре ветви, стальной трос в дюйм, стянутые на гаке. Ящики в четыре яруса, схваченные лентой. Полторы, может, две тонны.

— Стедмен, — сказал я. — Груз над людьми.

Стедмен посмотрел вверх и побледнел.

— Господи.

— Их нельзя уводить, — сказал я. — Они побегут, если встанут.

Дельгроссо подошел и встал рядом.

— Кто-нибудь умеет управлять судовым краном?

Все промолчали.

Я посмотрел на трап. По нему уже поднимались двое береговой охраны и таможенный инспектор. Наверху, у фальшборта, стоял человек в белой рубашке с погонами.

— Мэйхью! — крикнул я. — Найдите на борту крановщика! Живого! Пусть опустит груз!

Мэйхью на палубе повернулся и что-то сказал человеку в белой рубашке. Тот замотал головой и стал быстро говорить, размахивая рукой в сторону трюма.

— Он говорит, крановщик в трюме, — крикнул Мэйхью вниз. — И говорит, что не пойдет к нам, пока здесь не прекратится стрельба!

Дельгроссо поднял рацию.

— Мурхед. Резерв на пирс.

Я подошел к двум лежащим, так близко, как позволил здравый смысл и остановился в стороне от вертикали под грузом.

— Слушайте меня. Оба. Не поднимайте головы.

Один из них дернулся.

— Не поднимайте, — сказал я громче. — Над вами висит две тонны. Сейчас вы поползете. Не встанете, а поползете, лицом вниз, головой ко мне. Пять футов вправо, потом двадцать вперед. Медленно. Начали.

Первый пополз сразу.

Второй остался лежать.

— Я не могу, — сказал он в бетон. — Я не могу шевелиться, у меня руки трясутся.

— Можете. Правой рукой вперед. Ну, давай. Теперь левым коленом.

Он полз три минуты. Я стоял в сторонке и смотрел, как стрела над ним качается вместе с судном.

Когда он выполз из-под груза и я вытянул его дальше за воротник, у него от пота намокло все лицо.

Крановщика с судна свели в четверть четвертого. Он оказался испанцем, лет двадцати пяти от роду и говорил только по-испански. Гвиди, единственный среди нас, кто хоть немного знал язык, объяснил ему, чего от него требуется.

Крановщик поднялся в кабину и опустил поддон на бетон за сорок секунд.

Груз коснулся пирса, стропы обвисли, кто-то на пирсе громко выдохнул.

Трюм вскрывали таможенные инспекторы.

Мы к ящикам не прикасались вовсе, так велел Векслер. Стедмен, у которого руки чесались с самого начала, стоял в стороне и нетерпеливо смотрел. Я этого не видел, мне потом рассказал Дельгроссо.

Первый ящик вскрыли на пирсе в двадцать минут четвертого, при двух свидетелях, с фотографом.

Внутри, в промасленной бумаге, ярусами лежали самозарядные винтовки М14. По десять в ящике.

Затворные группы отдельно, в промасленных мешочках, в отдельном отсеке. Приемники с номерами, все на месте, не спилены, эту партию не прятали, ее просто вывезли по бумагам как металлолом.

Стедмен взял одну винтовку, повернул к свету и посмотрел на клеймо на ствольной коробке.

— Арсенал Спрингфилда, — сказал он. — Шестьдесят второй год.

Он положил винтовку обратно.

— Считаем дальше.

Счет пришлось вести до рассвета.

В трюме номер два стояло девяносто четыре поддона. На каждом от восьми до двенадцати ящиков. Инспекторы вскрывали каждый десятый и записывали, остальные шли по маркировке и по весу.

К половине шестого Стедмен сел на кнехт с блокнотом на колене и стал подводить итоги. Он писал, зачеркивал, потом складывал заново.

— Не сходится? — спросил Дельгроссо.

— Сходится, — ответил Стедмен. — В этом-то и беда.

Он поднял голову.

— Восемьсот сорок винтовок М14. Двести двадцать карабинов М1 и М2. Тридцать один ручной пулемет. И еще двадцать шесть поддонов с патронными цинками, я их пока не считал.