— Господин… Это чего?

— Это тебе вместо чертежей дом, Макарыч.

— Так он же… Он же ненастоящий? Или как?

— Ненастоящий, это просто картинка. Пока. Твоя задача — чтобы стал настоящим.

Старик медленно двинулся вдоль края котлована, не отрывая глаз от проекции. Зашёл внутрь прямо сквозь стену и пропал из виду. Через минуту вынырнул с другой стороны с совершенно ошалевшим лицом.

— Господин! Там же всё видно! Все балки, все перекрытия, что как должно стоять, всё по размерам!

— В том и смысл, — кивнул я. — Теперь тебе точно будет понятно, куда что ставить, не запутаетесь.

Макар потряс чертежами.

— А эти-то?

— А эти можешь пока свернуть и убрать.

Старик прижал бумаги к груди и уставился на светящееся здание.

— Три башни… нет, четыре! Четыре башни, господин!

— Четыре, — подтвердил я. — Как обещал.

— Мужики! — заорал Макар, разворачиваясь к толпе. — Чего встали⁈ За работу! Быстро!!!

Толпа разом сорвалась с мест. А я зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. Ночь без сна, полтора десятка разобранных посохов, один собранный с нуля артефакт и три часа ползания по краю котлована давали о себе знать.

— Макарыч, — позвал я. — Штуку эту не трогать. Если погаснет, пошли за Катариной или за Ефимом, они зарядят.

— Понял, господин!

— А вы, господин?

— А я поехал.

Я развернулся и побрёл к Громиле, который смотрел на светящееся здание как будто с неодобрением.

— Не переживай, — сказал я коню. — Конюшня там тоже будет. С подогревом.

Громила фыркнул. Кажется, не поверил.

А я залез в седло и поехал спать.

— Он не пришёл, — сказал Вельз, глядя в потолок.

Тобиас не ответил. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и разглядывал кандалы.

Комната в казарме была тесной, с единственным решётчатым окошком под самым потолком. Через него сочился блёклый предвечерний свет и доносились звуки: стук молотков, жужжание пил, возгласы, скрип телег.

— Сутки на размышление, он сказал, — продолжил Вельз, потирая лысый череп. — Уже вторые заканчиваются. И где он?

— Занят, наверное, — пожал плечами Тобиас.

— Занят… Мы тут решаем, продавать ли душу, а он занят!

Тобиас снова не ответил. Он был мастером магических барьеров, вся его работа состояла в том, чтобы отгораживать себя или других от чего-либо. И, кажется, что-то от этого ремесла въелось в характер.

Вельз был человеком другого склада: ему надо было проговорить всё вслух, обмусолить со всех сторон, поругаться, и только потом он приходил к тому же выводу, к которому Тобиас приходил молча ещё час назад.

— Мы ведь согласимся, — наконец сказал Вельз.

— Выбора нет.

— И это противнее всего! Он ведь был прав. Вот вернёмся мы домой, и что нас ждёт?

— Допрос.

— Допрос, — кивнул Вельз. — А потом — трибунал. А после трибунала — либо казнь, либо стирание. И я даже не знаю, что хуже.

Тобиас повернул голову, мазнул взглядом по товарищу.

— Стирание хуже.

— Вот и я о том же! Плаха — это раз, и всё. А стирание… — Вельз передёрнулся. — Нас лишат самих себя, а потом отправят сюда же. Мы будем ходить по этим вонючим краям, жрать репу и не помнить ни своих имён, ни того, кем были.

— Мы даже друг друга не узнаем, — тихо сказал Тобиас.

— Именно! А через год тебя сожрёт какой-нибудь секач, потому что ты будешь просто мужик с мешком, а не барьерщик третьей ступени.

— Значит, присягаем, — подытожил Тобиас.

— Присягаем, — согласился Вельз. — Но не просто так.

Он подобрался ближе и понизил голос до шёпота:

— Здесь мы рано или поздно всё равно сдохнем. Но — не сразу. И вот это «не сразу» надо растянуть, и на как можно лучших условиях.

— Ты о клятве?

— О ней самой! — Вельз облизнул губы. — Магическая клятва, тем более если её ведьма будет принимать — штука серьёзная, с ней не поспоришь. Но у любой клятвы есть условия. Так вот, мы попросим, чтобы клятва действовала, пока жив сам Шахтинский.

Тобиас медленно кивнул.

— Пока он жив — будем служить верой и правдой, по-настоящему, — продолжал лысый. — А потом… Совет ведь точно пришлёт кого-нибудь ещё, чтобы прикончить Шахтинского. Рано или поздно они его убьют.

— И клятва спадёт сама, — кивнул Тобиас.

— Да. И мы станем свободны.

Тобиас посмотрел на решётку под потолком.

— И куда пойдём?

— Да куда угодно! С нашими навыками мы в любом городе устроимся так, что нас на руках носить будут. Будем жить припеваючи!

— Если доживём.

— Если доживём, — согласился Вельз. — Но шансы есть.

Он откинулся к стене и добавил уже мрачнее:

— Меня другое тревожит.

— Что?

— Почему он не идёт?

Тобиас молчал.

Вельз почесал лысую голову и сделал вывод:

— Он нас специально маринует, вот что.

— Может быть.

— Или пытки готовит. Ты видел, какие у него камни на поясе висят? Магия там неслабая.

— Хотел бы нас пытать — уже приказал бы солдатам своим. Мы без магии, нам любой мужик может ногти вырвать, если захочет.

— Может, ждёт, пока мы окончательно ослабнем. Рисковать не хочет, — Вельз ткнул пальцем в решётку. — А эти его игрушки за дверью? Ты чувствуешь, как из тебя ману тянет?

Тобиас кивнул и прикрыл глаза.

— Непростой он всё-таки человек, этот Шахтинский… — продолжал Вельз, потирая лысину. — В одиночку наших положил. Дегмунда Старого убил, ты можешь себе это представить?

Тобиас не ответил. Ему тоже не давал покоя этот вопрос, но он предпочитал его не обсуждать.

— Значит, соглашаемся и выдвигаем три условия, я уже прикинул. Первое — клятва на срок его жизни. Второе — никаких работ в шахте, мы маги, а не землекопы. Третье — нам вернут хотя бы часть личных вещей.

Вдруг загремел засов. Дверь открылась, и вошёл граф Шахтинский. Растрёпанный, в рабочей куртке, чем-то перепачканной и с улыбкой на лице.

Он оглядел камеру и развёл руками:

— Ох, ребята. Представляете, я про вас забыл.

Вельз моргнул.

— Что?

— Забыл, говорю. Совершенно вылетело из головы. Ну, сами понимаете, дел у меня много. Шахта, деревня, стройка, свадьба вот ещё случилась.

Он присел на корточки и спросил:

— Ну как, вы тут решили что-нибудь?

— Решили, — кивнул Вельз. — Мы согласны служить. Но у нас есть три условия…

— Три? — Шахтинский поднял брови.

— Три, — твёрдо повторил лысый.

Граф посмотрел на него, потом на Тобиаса и расхохотался.

Смеялся он долго. Пленники сидели и молча ждали, пока это закончится.

— Ладно, — сказал Шахтинский, поднимаясь. — Тогда я приду ещё дней через пять. Подумайте хорошенько, есть у вас условия или нет.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Подожди! — подскочил Вельз. — Мы же…

Дверь закрылась. Лязгнул засов. Стало тихо.

— Он… он что…

— Да, — сказал Тобиас.

— Но я же…

Вельз медленно опустился обратно на пол, звякнув кандалами.

— Он даже не спросил, какие условия, — проговорил он растерянно.

— Может, он их знал.

Лысый резко повернул голову.

— Что?

— Может, он слышит всё, о чём мы тут говорим. Думаю, что нам стоит перестать обсуждать наши планы вслух, — пробурчал Тобиас.

Вельз обхватил колени руками.

— Пять дней это долго, — пробормотал он.

Однако они прошли быстрее, чем хотелось бы. На пятый день утром засов лязгнул раньше обычного, и вошли двое гвардейцев.

— Подъём, — сказал старший. — На прогулку.

Вельз напрягся.

— Куда?

— Сказал же, на прогулку. Вставай.

После нескольких дней в полумраке дневной свет резанул по глазам. Вельз зажмурился, потом проморгался, огляделся — и застыл.

Перед ними, где ещё недавно находился старый деревянный особняк, теперь высился настоящий дворец.

Точнее, иллюзия дворца, но созданная во всех деталях. А внутри и вокруг этого призрачного здания кипела работа.

— Нихрена себе, — выдохнул Вельз.