Женам военных и, в целом, аристократии, как и обладательницам степени Магистра и выше, а также Звездным магам и врачам позволялось голосовать наравне с мужчинами. Данный ценз регулярно подвергался критике, причем порой не только со стороны женщин. Например, жена Милара, несмотря на то, что тот служил во второй канцелярии, потеряла право голосовать в тот же момент, как Милар перевелся из военных дознавателей в Черный Дом.

Почему Ард об этом задумался?

Просто уже в конце этой осени ему предстояло впервые поучаствовать в выборах.

Автомобиль катился по узким, едва ли не бронированным улицам Шамтура. Ардан разглядывал проплывающие мимо серые каменные фасады; смотрел на солдат и бесконечные патрули военной стражи, выборочно проверяющих документы. Город все свое существование жил бесконечным ожиданием войны. Не только мифической Большой, о которой все чаще звучало из газет, но и просто — любой. Так что уже давно привык к этому ожиданию, сжился с ним. И, наверное, потому военная форма на каждом встречном казалась здесь такой же обыденной, как в любом другом городе казались бы пиджаки и платья.

Странное место. Удивительное и немного страшноватое.

Он вспомнил, что говорила Тесс в прошлый их приезд. Что к войне можно привыкнуть. Что приезжаешь сюда и понимаешь — да, действительно можно. Тогда он не до конца ей поверил. Теперь верил вполне.

— Тесс, сразу предупрежу, матушка… решила… немного… впрочем, сама увидишь. Я в ваши дела лезть не собираюсь. Мне Лады хватает.

Впереди, в конце улицы, показался дом семьи Орман.

Впрочем его и домом-то можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Это было массивное, грузное строение из все того же серого камня, с тяжелыми стенами и узкими, глубоко утопленными окнами, больше похожими на бойницы. Просторная уличная веранда, ухоженная лужайка перед фасадом и сад за невысокой оградой мало смягчали общее впечатление. Все вместе походило на небольшую крепость, на полувоенный форт, готовый при нужде держать оборону.

Машина остановилась у крыльца, и Ардан сделал глубокий вдох.

Он некоторое время собирался с моральными силами. Впереди его ждало то, чего он подсознательно опасался всю долгую дорогу от самого Дельпаса.

Встреча с матерью Тесс.

Спящие Духи, он бы предпочел еще одну погоню за мутантом по побережью Синего Озера.

Дверца открылась, и они вышли на улицу. Тесс радостно поправила платье и поспешила к дому. Аларис принялся выгружать из багажника чемоданы. А Ардан медленно поднял взгляд на крыльцо.

Там, наверху, в дверях дома, стояла женщина.

Аделаида Орман держалась прямо, сложив руки перед собой, и смотрела на прибывших сверху вниз. Невысокая, с пучком черных волос, тронутых первой сединой и убранных под темный платок, она обладала той строгой, выцветшей красотой, какую годы и трудности не стерли, а лишь заострили. Когда-то, в молодости, она наверняка была так же ослепительна, как Тесс. Теперь же ее лицо, со следами давних болезней и сеткой морщин у глаз, хранило выражение спокойной, непреклонной твердости. Вполне соответствующее для женщины, которая военной медсестрой вытаскивала солдат из-под огня. Затем родила и вырастила шестерых детей в городе у самой границы и давно разучилась бояться чего бы то ни было.

И смотрела эта женщина прямо на Ардана.

— Мама! — Тесс взбежала по ступеням и бросилась к матери. Суровое лицо Аделаиды на мгновение смягчилось. А затем и вовсе потеплело, когда она обняла дочь и провела ладонью по ее рыжим волосам. — Мама, мы наконец-то приехали.

— Родная, — тихо проговорила Аделаида, прижимая дочь к себе. — Я тебя заждалась.

А потом она подняла взгляд поверх плеча Тесс, и тепло в ее глазах померкло, уступив место прохладной, безупречно вежливой сдержанности. Она смотрела на Арда не в глаза, а чуть выше, между бровей, — Ардан помнил ее знание этой старой уловку против Взгляда Ведьмы, — и от одного этого становилось предельно ясно, что госпожа Орман ничего не забыла и не переменила своего мнения ни на грамм.

— Господин Эгобар, — произнесла Аделаида Орман ровным, прохладным тоном, в котором не звучало ни капли теплоты, доставшейся дочери. — Добро пожаловать в наш дом.

Что там Милар говорил про отпуск?

Над Шамтуром протянулась черная ночь, похожая на глубокое, мрачное озеро. Ардан стоял на балконе, глядя, как та простирается над городом до самого горизонта.

Воздух ощущался теплым и неподвижным, насквозь пропахшим каменным городом. Нагретый за день кирпич щедро ночью отдавал в лицо сухим, печным жаром. А еще кисловатой угольной гарью, тянувшейся со стороны казарменных кухонь и литейных дворов. И немного чуть различимой примесью оружейного масла и пороховой окалины, которой здесь, казалось, пропитались сами стены. А где-то совсем на дне, едва различимо, запахом сырой земли и ржавого железа, доносившимся с дальних полей и линии окопов.

Внизу под ним спал город-крепость, едва подсвеченный редкими газовыми фонарями. Их желтоватый свет угрюмо дрожал и шипел в стеклянных колпаках, выхватывая из темноты куски глухих кирпичных стен. Узкие улицы едва ли не прямыми линиями сверкали от фонаря к фонарю редкими островками света, тонущими в чернильной тьме. Порой до слуха долетали ночные звуки спящего гарнизона: мерный, гулкий шаг патруля по брусчатке, далекий лязг переводимой стрелки на путях, короткий собачий лай; тут же оборвавшийся, и приглушенный расстоянием бой башенных часов. Город, все-таки, не спал по-настоящему. Он дремал вполглаза. Так же, как и его солдаты в окопе, не снимая руки с приклада винтовки.

А дальше, за окраинами, за последними приземистыми домами, воцарялась тьма полей. Не совсем сплошная, правда. У самой кромки видимого мира, там, где земля старательно выдавала себя за небо, пылали десятки прожекторов — длинные белые лучи, направленные на север, к границе Фатии. Они медленно шарили по нейтральной полосе, скрещивались, расходились, выхватывая из мрака клочья колючей проволоки и силуэты дозорных вышек. И, признаться, от этого холодного, методичного движения искусственного света по мертвому полю Арду становилось немного не по себе.

Легкий ночной ветер, потянувший наконец с севера, принес с той стороны едва уловимый горький запах. Не то гари, не то стылого металла. Кожа на руках Ардана отозвалась зябкими мурашками, хотя ночь была все еще по-летнему теплой.

Может, так происходило потому, что его нечеловеческие глаза видели куда больше, чем увидел бы обычный человек. Он различал вдали не только имперские прожектора, но и ответные огни с той стороны. У Фатийцев граница выглядела точно так же — сплошной, протяженный форт, ощетинившийся вышками, валами и орудийными гнездами, тянущийся вдоль всей линии разграничения насколько хватало глаз.

Две враждебные крепости застыли друг против друга, а между ними лежала узкая полоса, разделяемая невидимой глазу, существующей лишь на бумагах карт, границей.

Десять километров. Всего десять километров отделяло ближайшие линии окопов Империи от ближайших окопов Фатии. И вся эта полоса, все это пространство между двумя ощерившимися армиями было засеяно колючей проволокой в несколько рядов и нашпиговано минами так густо, что туда не рисковала ступить ни одна живая душа.

Ничейная земля.

Полоса, где не росло ничего, кроме ржавого железа и притаившейся под землей смерти.

Ардан смотрел на эту картину и невольно размышлял о том, до чего же хрупким казался мир, отделенный от войны всего десятью километрами заминированного поля. Достаточно одного приказа, одного выстрела, одной ошибки — и эти десять километров вспыхнут так, что зарево увидят за сотни километров. А он стоял тут, на балконе генерал-губернаторского поместья, и дышал прохладным ночным воздухом, будто все было хорошо.

Странное место Шамтур. Очень странное.

Пожалуй, он чем-то напоминал Первую Станцию в последние мгновения перед тем, как ее поглотила Лей-вспышка.