Юноше не требовался ни Взгляд Ведьмы, ни способность слышать чужое сердце, чтобы понимать, что Аделаида не врала.

— И я не буду вновь повторять того, что говорила в прошлом году. Что вы не сможете всегда быть рядом. Что Тесс обречена сидеть днями, неделями, порой месяцами у окна и гадать, что будет, когда в ее дверь позвонят. Увидит ли она на пороге мужа или облаченного в черное сотрудника второй канцелярии, который протянет ей похоронку, — Аделаида улыбнулась тому, как забавно засопела Тесс, чуть морщась от того, что очередная, очень наглая пылинка, защекотала ее нос. — Тесс вы сбережете, да… но моя маленькая, хорошая девочка… вы убили ее, Ард. Вы задушили ее в тот же день, когда не нашли в себе сил отказаться от искушения. Искушения перед самим собой, чтобы не оказаться одиноким. А она бы нашла его. Другого. Я знаю. Точно знаю. Обязательно нашла бы. Может быть, она не любила его так же, как вас. Может, не полюбила бы вовсе. Но она бы прожила хорошую, счастливую, долгую жизнь. Она бы увидела детей. И внуков. И когда пришел бы час встречи с Вечными Ангелами, она бы была окружена целым лесом новых душ, которые появились на Свет благодаря ей. Но вы забрали это все, Ард. Потому что вы такой же слабый мужчина, как и все прочие. И слово жертва для вас ограничивается лишь бравадой прыгнуть грудью на чужой штык. И… впрочем, мне бесполезно это объяснять вам.

Дул ветер, играя тюлем, светила луна, и порой мигали уличные фонари, метая все новые и новые отсветы.

— Но теперь осталась только Тесс.

Дул ветер…

— Посмотри на нее, посмотри ты, нелюдь, — последние слова Аделаида буквально сплюнула. — Она спит так спокойно и беззаботно, будто бы ничего не произошло! Будто бы за вами двумя досюда не протянулся кровавый след от самой Фатии! Думаешь это нормально, Ард? Думаешь так должна выглядеть нормальная семья⁈ Нормальный, целый человек? Я сомневаюсь, что даже у растивших тебя зверей принято нечто подобное! Посмотри на нее! Что осталось от человека на этих простынях⁈ О Свет, как же я проклинаю тебя и твой эгоизм!

Юноша даже бровью не повел. Может он не разбирался в людских душах, но уже научился отличать неприязнь, гнев и все прочее от боли.

Аделаиде было больно. Настолько больно, что Ард сомневался, ощущал ли он в своей жизни нечто схожее.

— Моя девочка… она так и не вернулась после того похищения. И из-за вас, Ард, уже больше никогда не вернется. И до конца своих дней, я буду нести это бремя. Того, что не сберегла ее. И не смогла вернуть, потому что это оказалось труднее, чем вся моя жизнь, — Аделаида отняла руку от Тесс и вновь посмотрела на Арда. На сей раз без тени надломленности во взгляде. Без капли сомнений. Это вновь была Аделаида Орман, одна из немногих и единственная женщина в Империи, обладавшая орденом Доблести второй степени. — Я буду и дальше молиться Вечным Ангелам, Ард, чтобы у вас с Тесс не появилось на свет детей. Потому что видят Вечные Ангелы и да услышит меня Светлоликий, у двух монстров не должно быть потомства.

Она встала, развернулась и, не оборачиваясь, вышла за дверь. И почему-то Ард знал, точно знал, что она так и не приедет в Метрополию. Потому что у нее действительно было еще пять детей. И, что, возможно, когда он увидит ее в следующий раз, даже если это будет всего через несколько месяцев, Аделаида Орман будет полностью седой.

Люди.

Почему Спящие Духи увидели их в своих снах такими сложными.

Несколькими днями позднее

— Просыпайся, Арди-волшебник.

Ардан, не открывая глаз, потерся носом о ее шею.

— Не хочу, — ответил он, обнимая ее крепче и зарываясь лицом в волосы.

Они лежали под простынями и, то и дело, то оба, то по очереди засыпали, убаюканные мерным стуком колес уезжающего на юг поезда.

— Почитай еще, — попросил Арди, так и не открывая глаз и лишь все глубже и глубже падая внутрь луга весенних цветов, распустившихся у ручья.

Тесс засмеялась от щекотки, чуть отстранилась и перелистнула страницу. Ардан, если честно, даже не помнил, на чем они остановились. Он лишь помнил, что книга относилась к написанным Адакием Эрским. Тем пожилым мужчиной, который закупался в их с Баженом и Борисом аптеке. Тесс, кажется, решила прочесть все его собрание сочинений.

— «Я сидел на берегу и слушал шум прибоя Ласточкиного залива,» — прозвучал ее мягкий, обволакивающий голос. — «Просто сидел и слушал. Как шершаво шумели волны и как скрипел под ними песок. Я смотрел на то, как гуляли люди. Такие смешные. Такие немного нелепые в своих торопливых попытках обмочить уставшие после работы ноги в прохладной воде. Они снимали туфли, стягивали носки или чулки и опасливо, словно забитые собаки, подходили к побережью. Обидит или нет? Нахлынет ли ледяной водой, заставив взвизгнуть и отбежать на шаг другой, или, все же, нет? Или приласкает. Приголубит в очередной раз. В очередной раз… Не обращая внимания на все то, что принес с собой человек. На всю ту грязь и копоть, которую он накопил в своей душе за минувшие сутки или даже двое. Куда уж там о неделе, правда? Да. Сутки. Или двое. И принес с собой. Снял заскорузлые носки, вместе с ними стягивая половину поддельного сердца, и с размаху, с разбегу, сиганул в море. Как в детстве. Бодрым лягушонком прыгая по лужам, еще не зная, что пройдет не так много времени, и это окажется единственным доступным ему способом смыть пятна мазута с души. А море что? Море примет. Каждого, кто откроет ему свою душу. И ничего не попросит взамен. Никогда. Омоет ноги человека шершавыми волнами и в голосе скрипучего песка предложит прийти еще. Чтобы помочь забрать все то, что человек набросал в свою котомку, не обращая внимания что именно кладет, пока добирался к нему сквозь заросли. Захламленные уголки своей у каждого особенной, но, по-большому счету, одинаковой в своем несчастье судьбы. Так что я сидел и смотрел на море. Рядом со мной лежали мои грязные носки. Я не хотел надевать их на чистые, только что омытые ноги. Просто сидел и слушал. Как море смывает с меня все то, что я принес. Всех тех, кого я принес. Как много их было, когда я не знал седины в отражении. И как мало их осталось со мной по сей день. Но пусть уходят в море. А я следом за ними. Чуть позже. А пока сижу и слуш…»

Кап.

Кап-кап.

Слезы Тесс капали на страницы книги. Не из-за текста, в котором лирический герой наконец примирился со своим старением, а из-за того, что за окном скрывались поля Шамтура.

Тесс уезжала из дома. По-настоящему уезжала из дома. Она плакала, порой срываясь на вой, а Ардан молча ее обнимал и как можно сильнее прижимал к себе.

Он знал, что она чувствует. Знал, как на разрыв сердце тянется обратно, убеждая разум десятками аргументов, почему необходимо вернуться назад.

Конечно же знал. Потому что не прошло и восьми лет с тех пор, как и он так же выл, глядя на удаляющиеся пики Алькады.

Знал и потому молчал.

Дверь дома на канале Маркова открылась с тем самым звуком, который Ардан, как оказалось, уже запомнил наизусть. Короткий скрип раздавался ровно на середине хода, а затем наступала робкая тишина. Замок в доме двадцать один исправно смазывали, а вот про петли забывали. Что, в целом, вполне отражало подход домовладельца к жизни.

Консьерж сегодня отсутствовала, так что без лишних проволочек уже вскоре их чемоданы и заплечный мешок оказались в уютной, пусть и полупустой квартире.

— Дома, — выдохнула Тесс.

Она вошла первой, не разуваясь, и медленно двинулась по комнатам, трогая кончиками пальцев спинку кресла, крышку граммофона и корешки нотных листов на полке. Тесс словно пересчитывала их, проверяя, все ли на месте и все ли дождались. Ардан втащил чемоданы, прикрыл дверь и просто стоял, глядя на жену.

Квартира встретила их характерным запахом отъезда. Пылью, уже успевшей осесть на подоконниках, нагретым за день деревом и, совсем чуть-чуть, высохшими цветами. За окнами темнел канал Маркова. По потолку плыли знакомые, дрожащие отсветы воды, а снизу доносилось эхо вечернего города — одинокий гудок буксира, дребезг последнего трамвая и неспешные шаги по набережной.