Ардан отвернулся к стене напротив.

— Зачем вы мне об этом говорите, господин Эркеровский.

— Затем, Ард, что вижу в вас родственную душу, которая не желает втягиваться в вечные дрязги за право управлять чужими жизнями, — весьма твердо произнес Эркеровский. — И затем, что, однажды, вел похожий разговор с вашим покойным наставником. Герцог Аверский, каким бы ни был тяжелым человеком, добился того, чтобы вокруг его персоны не вились мухи тем, что носил Черный плащ на своей спине. Вы, увы, таким похвастаться не можете. Но лучше вам об этом задуматься, Ард. Потому что будет идти время и кто-нибудь обязательно захочет примерить на вашу фигуру театральный костюм, на котором будет очень крупными буквами вышито «политические интриги». Берегитесь этого.

Ардан повергнулся обратно к герцогу и посмотрел на него несколько по-новому. Теперь, почему-то, в его воображении совсем не контрастировал образ покровителя балета и обладателя мозолей от фехтования и стрельбы, а так же того, кто носил в трости клинок.

Скорее даже наоборот.

— Спасибо, господин Эркеровский.

— Не за что, Ард. Считайте это даже не советом, а разговором с тем, с кем я никогда не думал, что буду так спокойно общаться. Но, возможно, в Писании верно написано и пути Света действительно неисповедимы, — Эркеровский, тяжело опершись на трость, поднялся на ноги и направился в сторону кабинета Рейша Ормана. На полпути он остановился и, не оборачиваясь, добавил. — Вы выглядите как человек, Ард, который недавно понял, что он действительно носит костюм.

'— Я бы лучше по собакам стрелял, чем по Галессцам. И то не так противно.

— Не, ты чего, собак-то жалко! У тебя сердца, что ли, нет? По собакам он стрелять собрался…

— Ну да, ты прав… Что-то я лишнего ляпнул. Простите, парни. Нервы ни к демону.'

— И я вот о чем думаю, — Эркеровский продолжил свой путь, а его голос эхом доносился до Арда. — Возможно, Император одобрил ваш брак, потому что увидел что-то под вашей одеждой. Остается лишь один вопрос — видела ли это и ваша жена тоже. Или ее, однажды, ждет неизбежный сюрприз.

Ард посидел немного в одиночестве, после чего поднялся на ноги и направился к Тесс.

Ардан стоял в дверях детской, привалившись плечом к косяку, и не спешил заходить.

Комната младших Орман выглядела полной противоположностью суровому духу остального поместья. Здесь на полу лежал мягкий ковер, уже протертый в двух местах до основания бесконечными играми; по углам громоздились деревянные крепости и оловянные солдатики, а на подоконнике выстроилась целая шеренга потрепанных все еще новомодных плюшевых зверей. Сквозь распахнутое окно в комнату забредали веселые лучики закатного солнца.

Посреди всего этого великолепия, разметав юбки платья по ковру, сидела Тесс, а вокруг нее вертелись двое.

Любава, семилетнее черноволосое создание с курносым фамильным носом, забралась сестре на колени и вцепилась ей в шею обеими руками, требуя неограниченного внимания. Шума, двенадцатилетний, уже стеснявшийся показаться маленьким, держался с напускной серьезностью, но глаза выдавали его с головой — он был счастлив, что старшая сестра дома.

— А потом! А потом что было? — Любава дергала Тесс за рукав. — Ты пела прямо перед всеми этими людьми? И тебе хлопали?

— Хлопали, — Тесс легонько щелкнула сестренку по носу. — Так громко, что у меня даже уши закладывало. Вся Арена, представляешь? Тысячи людей. А я стояла на сцене и пела.

— Я тоже так хочу, — выдохнула Любава.

— А я говорил, что петь — это девчачье, — фыркнул Шума с высоты жизненного опыта своих двенадцати лет. Что, если подумать, всего на семь меньше, чем у Арда. Иронично… — Вот летать — это да. Я буду пилотом.

— Ты будешь тем, кем захочешь, — Тесс притянула брата к себе и, несмотря на его вялое сопротивление, взлохматила ему волосы. — И пилотом, и кем угодно. Но петь все равно попробуй. Вдруг понравится. У тебя же невероятно красивый голос.

Любава, воспользовавшись тем, что сестра отвлеклась, с боевым кличем повалила ее на ковер, и все трое кубарем покатились по полу, превратившись в клубок из рук, ног и звонкого смеха. Тесс щекотала обоих, младшие визжали и отбивались, плюшевый заяц полетел в одну сторону, оловянный солдатик в другую, и вся комната наполнилась какой-то особенной, ничем не омраченной радостью.

— Арди! — Любава наконец заметила его в дверях и просияла. — Арди, иди к нам! Тесс говорит, ты умеешь показывать фокусы!

Ардан улыбнулся и, оттолкнувшись от косяка, шагнул в теплый свет детской.

— Умею, — сказал он. — Только тихо. Не рассказывай своей матушке.

Что бы ни говорил Марк Эркеровский, но пока Тесс рядом, ему было вполне уютно в своем костюме. Если тот вообще существовал в реальности.

Ардан стоял под балкончиком комнаты Тесс (или теперь правильно сказать — их с Тесс), облокотившись на нагретую солнцем колонну, и наблюдал за тем, как сад семьи Орман на глазах переставал быть садом.

Уже несколько дней здесь трудилось не меньше трех десятков человек. Рабочие в закатанных рубахах таскали через лужайку длинные доски и козлы, сколачивая из них свадебные ряды лавок и отдельных стульев. Сухой стук молотков разносился по всей округе вперемешку с перекличкой уставших, изнывающих от жары голосов; скрипом тачек и шорохом гравия под десятками ног. Пахло свежими опилками, разогретой на солнце смолой и мужским потом, а когда ветер менялся, со стороны кухни доносился аромат готовящихся на пробу закусок из дикого мяса, от которого у Арда предательски сводило желудок. В Шамтуре и окрестностях почти не имелось сельскохозяйственных полей, так что город кормился за счет продуктовых поездов. Именно поэтому на праздники предпочитали что-то необычное, а именно — мясо диких животных, фрукты с островов и все то, что нельзя было вырастить на небольших огородах или доставить в город поездом.

Вдоль главной аллеи уже выстраивались столы. Их сносили с подвод по двое, глухо крякая под тяжестью, накрывали шершавой от пыли холстиной и выравнивали по натянутой бечевке с такой дотошностью, будто готовили не праздник, а артиллерийскую позицию. Что, учитывая особенности Шамтура, вероятней всего, так и было. И только после того, как организаторы торжества убеждались в идеальности линий, только после этого они складывали под стол корзины со скатертями, чтобы достать их непосредственно в день торжества. То есть — уже завтра утром.

Ближе к беседкам садовники высаживали свежие клумбы. Цветы привозили тоже корзинами. Те самые белые лилии, которые Олеся так придирчиво выбирала в лавках, вперемешку с розами и еще какими-то мелкими местными кремовыми соцветиями, названия которых Ардан не знал. Землю под них рыхлили тяпками и щедро поливали из леек. Так что над разворошенными грядками вскоре уже поднимался густой, прохладный запах влажного чернозема, так плотно перемешивавшийся со сладким дыханием лилий, что его, казалось, можно было потрогать. Чуткий нос матабар различал в этой смеси горьковатую нотку примятой травы и влажную свежесть от недавно политого гравия, все еще темневшего мокрыми пятнами.

От крыльца к будущему свадебному шатру двое работников раскатывали ковровые дорожки винного цвета. Тяжелые тканые рулоны нехотя разворачивались по намытому гравию, обдавая работников облачками оставшейся под ним пыли. Так что, порой, плотная ворсистая ткань ложилась на дорожку с мягким, но весьма увесистым шлепком. Ее подравнивали ладонями, натягивали и прибивали по краям деревянными шпильками, вгоняя те в землю короткими точными ударами.

Буквально с каждым часом подготовительных работ сад все меньше походил на себя прежнего и все больше напоминал парадную залу под открытым небом.

В самом же центре, где соединялись дорожки и куда были направлены стоявшие под углом друг к другу столы, возводили некоторую разновидность навеса. Только вместо квадратного, на четырех столбиках, в землю вкопали только три и теперь старательно крепили к ним золотистую ткань.