Дочь недовольно надула губы, исчезла в детской, щёлкнув ручкой.

Я шагнула к сыну, положила ладони ему на плечи. Куртка под пальцами была ледяной, пахла дождём и выхлопными газами:

— Егор, сынок, успокойся. Мы во всём разберёмся. Взрослые иногда совершают ошибки.

— Ошибки? — парень отшатнулся от моих рук, отступив к дверному косяку. На его скулах проступили багровые пятна. — Пятнадцать лет врать — это ошибка? Он на мои кроссовки три тысячи бросил с барского плеча, орал на кухне, будто я кусок хлеба у него изо рта вырвал. А туда пятнашки суёт в карманы?

— Откуда ты знаешь про деньги? — похолодела я.

— Ты думаешь, я слепой? Я видел тебя у школы позавчера. Видел, как ты за ним на тачке увязалась. Я всё понял, мам. Просто боялся спросить. Думал, паранойя. А бабка сейчас всё подтвердила. Он тварь. Обыкновенная лицемерная тварь.

— Не смей так говорить об отце, — машинально, по инерции многих лет заступилась я, хотя внутри всё сжалось от согласия с каждым его словом.

— Буду! Я ему в морду плюну, когда он вернётся!

— Ты будешь молчать, Егор. Слышишь меня? — я схватила его за грудки, заглядывая в покрасневшие белки глаз. — Если ты устроишь истерику прямо сейчас, он заблокирует карты, выгонит нас из этой квартиры, закроет оплату твоего колледжа. Ты этого хочешь? Хочешь бросить всё и пойти на улицу?

Сын замер. Дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. Челюсти сжались так, что заходили желваки — точно как у Дмитрия, когда тот принимал решение драться до конца:

— Ты терпила, мам. Всегда ею была.

Он вырвался, пнул упавший рюкзак в угол и заперся в своей комнате. Замок щелкнул с сухим звуком приговора.

Вечер опустился на город вязкой смолой. Дождь за окном перешел в мелкую крупу, бившуюся о стекло кухни.

Дмитрий появился в десятом часу. Вошел уверенно, пропахший сигаретным дымом и морозной сыростью, швырнул ключи на трюмо:

— Аня, собери дорожную сумку. Тёмно-серую, вместительную.

Я стояла у плиты, помешивая остывшее пюре:

— Куда ты собрался на ночь глядя?

— Завтра в шесть утра выезжаю в соседнюю область. Объект в пригороде, коттеджный посёлок. Заказчик требует личного контроля за заливкой цокольного этажа. Бригада тупит, прораб запил. Пробуду там три дня, может, четыре.

Он прошел мимо меня в спальню, на ходу стягивая джемпер. Мускулистая спина, широкие плечи, аккуратная линия загара на шее — тело мужчины, знающего себе цену.

Я пошла следом, встала в дверях гардеробной:

— Возьми меня с собой.

Дмитрий замер с расстегнутой пуговицей на джинсах. Медленно повернул голову через плечо:

— Чего?

— Я хочу поехать с тобой. Возьму отгулы в школе на пару дней. Детей оставим на Ирину, она присмотрит. Полина взрослая, Егор справится. Мы сто лет никуда не выбирались вдвоём. Снимем номер в гостинице, погуляем вечером по набережной, пока ты на стройке занят.

Лицо мужа мгновенно окаменело. Взгляд метнулся в угол комнаты, затем вернулся ко мне — колючий, подозрительный, с трудом сдерживающий раздражение:

— Ты в своем уме, Анна? Какая набережная? Какая гостиница? Я еду работать на стройплощадку, месить глину сапогами, ругаться с пьяными каменщиками. Там пыль, мат, холод собачий. Ты куда лезешь со своими романтическими бреднями?

— Ты раньше всегда брал меня на дальние объекты. Помнишь, в Заречье? Мы жили на турбазе, жарили шашлыки у реки.

— Это было десять лет назад! — повысил он голос, выдергивая сумку с верхней полки шкафа. — Жизнь изменилась. У меня контракты горят, неустойка миллионная висит над головой, а ты придумываешь бабские капризы. Сиди дома, занимайся хозяйством. Ученики твои обойдутся без внеплановых каникул.

— Ты боишься брать меня?

Дмитрий резко развернулся, шагнул ко мне вплотную. Глаза его налились свинцом:

— Чего мне бояться? Твоих кислых щей? Ты в зеркало на себя смотрела? Посмотри. Ты издерганная, худая, вечно с претензиями на лице. Мне на объекте только твоей кислой мины не хватало для полного счастья. Собери мне три смены белья, теплые носки и синий свитер крупной вязки. Быстро.

Он оттолкнул меня плечом, направляясь в ванную.

Я осталась стоять посреди спальни. Воздух звенел от его хамства, но внутри уже не было боли. Была лишь ледяная ясность.

Сумка лежала на кровати, распахнув пасть.

Я подошла к комоду, механически достала хлопковые футболки, носки, аккуратно сложенный свитер. Потянулась к нижней полке гардероба за запасной ветровкой Дмитрия.

Рука наткнулась на шуршащий полиэтилен.

В глубине полки, за коробками с обувью, прятался ярко-красный фирменный пакет детского магазина. Тот самый. С логотипом медвежонка.

Я раздвинула края пленки. Внутри лежала большая прямоугольная коробка с прозрачным блистером. Конструктор с роботом-манипулятором на гусеничном ходу. Рядом лежали новенький паяльник в блистерной упаковке, моток оловянного припоя и канифоль.

«Я паяльник из гаража захватил. Соберем манипулятор на ковре».

Фраза Дмитрия мальчику у школьных ворот ожила в памяти с пугающей четкостью.

Он не собирался ехать ни в какую соседнюю область. Никакого цокольного этажа не существовало. Никакой загородной стройки.

Он собирался провести эти четыре дня с ними. С Мариной. С сыном, которому обещал собрать робота на ковре гостиной. Муж просто упаковывал семейную жизнь в командировочную сумку, забирая подарки для параллельного очага.

Я медленно опустила пакет на место, прикрыла его старыми джинсами.

Утром он встал в пять. Собрался бесшумно, выпил чашку растворимого кофе, бросил на стол пару смятых пятитысячных купюр:

— На хозяйство. Продукты купите. Егору передай, чтобы в зале не дурил, кроссовки целее будут.

Я лежала под одеялом, повернувшись лицом к стене, притворяясь спящей:

— Удачной дороги.

— Ага. Телефон может не ловить за городом. Не названивай попусту.

Входная дверь щелкнула замком.

Я выждала ровно семь минут. Сбросила одеяло, натянула черные плотные джинсы, водолазку, накинула темную дубленку.

В коридоре стоял Егор. Сын был одет в уличную одежду, за спиной висел спортивный рюкзак. Лицо серое, взрослое, лишенное всяких признаков юношеской мягкости.

— Ты за ним? — тихо спросил парень.

— Егор, останься дома с сестрой.

— Нет, мам. Я еду с тобой.

— Ты останешься дома! — отрезала я, сжимая его запястье. — Полина проснется одна, испугается. Ей в школу через два часа. Ты за старшего.

Егор посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом. Сглотнул ком в горле, кивнул:

— Хорошо. Но если он посмеет…

— Я сама во всем разберусь. Обещай, что присмотришь за сестрой.

— Обещаю.

Я выскочила на улицу.

Холодный рассвет едва пробивался сквозь серую хмарь. Серебристый внедорожник мужа выезжал со двора, направляясь не в сторону федеральной трассы, ведущей в соседнюю область, а ровно в противоположном направлении — к старым кварталам речного порта.

Я подбежала к стоянке местных бомбил у круглосуточного гастронома:

— До речного порта. Двойной счетчик. Быстро.

Водитель старой иномарки кивнул, втопил педаль в пол.

Внедорожник Дмитрия двигался не спеша, огибая промышленные зоны, свернул в частный сектор за железнодорожным переездом. Здесь стояли добротные кирпичные дома, окруженные высокими заборами из металлопрофиля. Тихий, благополучный тупик, укрытый от городского шума вековыми соснами.

Машина Дмитрия притормозила у двухэтажного коттеджа из красного кирпича.

Автоматические ворота плавно поползли в сторону. Джип заехал во двор, замер у крыльца с резными деревянными перилами.

Я велела водителю припарковаться за трансформаторной будкой в пятидесяти метрах от забора.

Дмитрий заглушил двигатель. Вышел из машины, распахнул багажник, достал ту самую серую командировочную сумку и большой красный пакет с роботом.

Дверь дома распахнулась.

На порог выбежал Артём в синих домашних трениках, босиком, несмотря на морозный воздух. Парень бросился к Дмитрию, перехватил пакет с конструктором, что-то радостно выкрикивая. Дмитрий громко рассмеялся, обнял подростка за шею, потрепал по темным вихрам, подхватив его свободной рукой.