— Мало ли что я говорил женщине, чтобы она не выносила мозг! Бабы любят ушами, ты сама прекрасно знаешь! Я тянул эту лямку один! Зарабатывал, обеспечивал обе семьи, пахал по двадцать часов в сутки! Хоть одна из вас сказала мне спасибо? Хоть раз поинтересовались, сколько сил уходит на эти контракты?

— Ты обманывал обеих, — сказала я тихо, глядя в его налитые кровью зрачки. — Ты жил в своё удовольствие. Там у тебя была покорная девочка, смотрящая в рот, здесь — удобный фасад, статус женатого солидного бизнесмена. Ты никого не любил, Дима. Только свой комфорт.

— Да что ты понимаешь в комфорте! — он шагнул к столу, ударив ладонью по скатерти так, что подпрыгнула сахарница. — Я вас кормил! Твой Егор учится в профильном классе на мои деньги! Дочь малюет свои картинки на мои деньги! Марина живёт в кирпичном коттедже на мои деньги! Я имею право на личную жизнь! Имею право решать, с кем спать и кому покупать подарки!

— Дима, прекрати, — заплакала Марина, закрывая лицо руками. — Ты же говорил, что Анна чужая тебе. Говорил, что спишь в разных комнатах пять лет.

— А мы и спим в разных комнатах, — холодно произнесла я, поднимаясь со стула. — Потому что последние годы от него разит ложью за километр.

Дмитрий осклабился:

— Вот видишь! Ты сама признаёшь! Какая ты жена? Сухарь в очках! Вечно с кислой мордой встречаешь у порога, слова ласкового не дождёшься! Марина меня встречает горячим ужином, обнимает, радуется! А ты только квитанции под нос суёшь да репетиторов требуешь!

— Потому что я воспитывала твоих детей, Дмитрий! — мой голос звенел от накопившейся за годы ярости. — Я не была любовницей выходного дня, ждущей праздника! Я мыла за тобой полы, варила супы, лечила ветрянку у Полины, пока ты «заливал монолит» в чужих постелях!

— Я устал от твоих истерик, — он махнул рукой, отворачиваясь к окну. — Значит так. Завтра подаём на развод. Квартиру делим пополам. Я выкупаю твою долю, ты забираешь деньги, валишь с детьми к родителям в провинцию. Либо остаёшься здесь, но половина трёшки отходит Артёму. Выбирай.

Марина замерла, опустив руки от лица:

— Дима… ты же говорил, что оставишь квартиру Анне?

— Замолчи, я сказал! — рявкнул он на неё. — Планы поменялись! Раз она решила устроить цирк с физруками и допросами — получит по закону! Ни копейки лишней не отдам!

В кухне повисла мёртвая тишина. Я стояла напротив него, чувствуя, как внутри застывает ледяная броня. Боль ушла. Осталась лишь абсолютная, кристальная ясность. Этот человек был чужим. Опасным. Гнилым до самой сердцевины.

— Вон, — сказала я негромко.

Дмитрий прищурился:

— Чего?

— Пошёл вон из моей квартиры. Оба убирайтесь.

Марина вскочила со стула, испуганно глядя то на меня, то на Дмитрия:

— Анна Сергеевна, а как же Тёма?

— Забирай своего сына и мужа, Марина. Забирай всё: его враньё, его загородный дом, его долги, его грязь. Ты заслужила этот приз. Пятнадцать лет ждала — забирай целиком.

— Ты с ума сошла? — Дмитрий шагнул ко мне, пальцы его сжались в кулаки. — Я прописан здесь! Я никуда не уйду!

Дверь кухни распахнулась.

Сергей шагнул внутрь, заполнив собой проём. Спокойный, собранный, с холодным прищуром серо-голубых глаз:

— Тебе русским языком сказали: на выход. Или помочь спуститься с лестницы?

Дмитрий смерил физрука взглядом, оценил разницу в весе и трезвую силу соперника. Челюсти его дёрнулись, спесь мгновенно сменилась трусливой злобой:

— Ты пожалеешь, Аня. Завтра мои юристы заблокируют твои счета. Ты по миру пойдёшь с протянутой рукой.

— Пошёл вон, — повторила я, не моргая.

Дмитрий развернулся, вылетел в коридор. Марина метнулась следом, всхлипывая на ходу:

— Тёма! Одевайся, мы уходим!

Из гостиной вышли мальчишки. Артём молча натянул куртку, накинул капюшон, глянул на Егора. Мой сын стоял у стены, не двигаясь, в глазах горело глухое презрение. Подростки не сказали друг другу ни слова. Только Артём на пороге коротко кивнул брату:

— Бывай.

— Держись, — процедил сквозь зубы Егор.

Тяжёлая входная дверь захлопнулась. Замок щёлкнул, отрезая подъездный шум. Шаги Дмитрия и Марины затихли внизу.

В квартире воцарилась тишина.

Полина выбежала из гостиной, бросилась ко мне, уткнулась мокрым лицом в живот:

— Мамочка… папа больше не вернётся?

Я опустилась на колени, обняла её вздрагивающие плечи, зарылась носом в светлые волосы дочери:

— Не вернётся, милая. Всё закончилось. Больше никто не будет врать.

Егор подошёл сзади, опустил тяжёлую руку мне на плечо:

— Мы справимся, мам. Слышишь? Я завтра на склад пойду, договорился с парнями насчёт разгрузки по вечерам.

— Справимся, сынок, — я прижала детей к себе, чувствуя, как горячие слёзы наконец прорывают плотину. — Обязательно справимся.

Сергей стоял в проёме коридора, скрестив руки на груди, молча наблюдая за нами. В его глазах читалась такая острая, нежная боль, что перехватывало дыхание.

— Идите спать, дети, — сказала я, поднимаясь с пола, вытирая щёки подолом платья. — Полина, марш в кровать. Егор, ложись. Завтра тяжёлый день.

Сын увёл сестру, аккуратно прикрыв дверь детской.

Мы остались в прихожей вдвоём.

— Спасибо, Сергей, — прошептала я, прислонившись спиной к комоду. Ноги подкашивались от дикой усталости. — Если бы не ты…

Сергей подошёл вплотную. Опустил тёплые широкие ладони мне на талию, притянул к себе бережно, бережно, словно хрупкое стекло. Его дыхание коснулось моего лба:

— Я же говорил: я рядом. Всегда буду рядом, если позволишь.

Я уткнулась лбом в его твёрдую грудь, в шершавую шерсть свитера, пахнущего морозным ветром. Внутри всё дрожало, но в этой мужской силе была защита, о существовании которой я забыла за восемнадцать лет одиночества вдвоём.

— Иди домой, Сергей, — выдохнула я ему в ключицу. — Пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Нужно всё осознать.

Он помолчал, чувствуя биение моего сердца, медленно провёл пальцами по моим волосам, отпуская:

— Хорошо. Телефон включён. Звони в любую секунду.

Сергей вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я прошла на кухню, налила стакан холодной воды, выпила залпом. Дрожащими пальцами набрала номер Ирины.

Гудок. Второй.

— Анька? — сонный голос подруги прорезал ночную тишину. — Что случилось? Два часа ночи.

— Ира, — мой голос сорвался на шёпот. — Приезжай. Прямо сейчас.

— Еду. Пятнадцать минут.

Ирина влетела на кухню, сбросив куртку прямо на табурет. Я выложила перед ней всё: приход Марины, побег Артёма, пьяного Дмитрия, его угрозы отобрать квартиру и разделить имущество пополам.

Подруга слушала молча, закусив ноготь на большом пальце. Глаза её горели злым, решительным огнём:

— Значит, делить квартиру собрался, ублюдок? Долю свою захотел?

— Он сказал, что заблокирует все счета завтра с утра. Оставит меня без копейки.

Ирина резко наклонилась надо мной, положила ладони на мои плечи:

— Слушай меня сюда, Крылова. Завтра в девять утра мы идём к лучшему юристу города. Мой троюродный брат ведёт арбитраж и бракоразводные дела крупных чиновников. Мы снимем с твоего благоверного последнюю шкуру. Он заплатит за каждую слезинку твоих детей.

— Я не останусь с ним, Ира. Никогда. Даже если придётся жить на одну зарплату.

— Никакой нищеты не будет, — отрезала подруга. — Ты выйдешь из этого победительницей. Поняла меня?

Она обняла меня крепко, по-бабьи надёжно.

Я закрыла глаза, слушая гудение холодильника. Первый раз за восемнадцать лет внутри поселилась не паника, а холодная, несокрушимая решимость.

Вдруг в комнате Егора что-то глухо стукнуло об пол.

Я отстранилась от Ирины, на цыпочках подошла к двери сына. Приоткрыла створку на сантиметр.

Постель была пуста. Окно распахнуто настежь, ледяной ветер раздувал тюлевые занавески.

На письменном столе лежала записка, прижатая учебником геометрии.

Глава 14. Дети