Я знала про Марину с самого начала. Знала, что мальчик Артём — чужая кровь, нагулянная девкой в общежитии завода. Но я ненавидела твою интеллигентскую породу, твоего отца-профессора, смотревшего на моего Диму сверху вниз. Мне казалось, деревенская медсестра будет покорной собачонкой, знающей свое место у порога. Я ошиблась. Мой сын вырос трусом и многоженцем. Он предал тебя, предал Марину, продал душу чиновничьей подстилке Елене.

Я видела, как эта дрянь сыпала порошок в капельницу Димы. Я могла закричать, позвать охрану, вызвать реанимационную бригаду. Я промолчала. Промолчала, потому что устала бояться позора. Мой сын превратился в чудовище, разрушившее судьбы троих детей. Его смерть стала платой за грехи нашей семьи.

Квартиру отдаю Полине. Девочка чистая, не испорченная нашей гнилой кровью. Пусть рисует свои картины. Егору я отдала фонд в швейцарском банке. Прости меня, Анна, если сможешь найти в себе каплю христианского милосердия. Ты оказалась достойнее всех нас, вместе взятых. Похорони меня рядом с мужем, генералом Крыловым, на старом погосте. Без речей и панихид.

Ольга Крылова».

Лист опустился на колени.

В горле стояла сухая, горькая тишина. В этих строках не было оправданий. Была обнаженная, страшная исповедь сломленной матери, увидевшей гибель собственного детища и согласившейся на его страшный финал.

Сергей прочитал письмо через мое плечо. Его широкая ладонь легла мне на макушку, пальцы нежно перебрали каштановые пряди:

— Страшная женщина. Но ушла достойно. Покаялась перед порогом.

— Похороним по-человечески, Сергей, — я повернулась к нему, уткнувшись лбом в жесткую шерсть свитера. — Закажем отпевание в старой церкви у моста. Рядом с генералом место есть, я помню семейную ограду.

— Я всё организую, — выдохнул он мне в волосы. — Бригада ритуальщиков сработает тихо. Никакой прессы, никаких чиновников из мэрии.

Через два часа в прихожую постучали.

Марина стояла на пороге в темном строгом пальто, держа за руку Артёма. Мальчик был гладко причесан, в руках держал букет темно-бордовых гвоздик, перевязанных черной траурной лентой:

— Анна Сергеевна… нам соседка из порта позвонила. Сказала, Ольга Петровна преставилась ночью.

— Заходите, Марина, — я посторонилась, впуская гостей в прихожую. — Полина чай наливает.

Артём подошел к Егору, стоявшему в дверях кухни, протянул руку:

— Здорово, брат.

— Здорово, Тёма, — Егор крепко пожал ладонь мальчишки, притянул к себе, коротко обняв по-мужски. — Поедешь на погост?

— Поеду, — тихо ответил подросток, глядя брату прямо в глаза. — Бабка злая была, меня барчуком звала, мать в грош не ставила. Но перед смертью отдала тебе швейцарские ключи. За это ей спасибо сказать надо. По-людски проводить обязаны.

Марина присела на пуф в коридоре, прижала кружевной платочек к глазам:

— Она меня со свету сживала пятнадцать лет, Анна Сергеевна. Твердила: сиди на печи, корми ребенка, не смей пикнуть. А сегодня утром я проснулась — дышать легче стало. Будто плиту чугунную с груди сняли. Грешно так говорить о покойнице, да только врать самой себе сил больше нет.

— Не грешно, Марина, — я села рядом с ней, накрыла ее дрожащие пальцы своей ладонью. — Правда всегда освобождает. Ольга Петровна сама это поняла за час до смерти.

Похороны на старом городском кладбище прошли в полуденной хрустальной тишине.

Снег мягко падал на старые гранитные плиты генеральского мемориала. Священник в черном облачении отслужил короткую заупокойную литию. Вокруг могилы стояли только свои: мы с Сергеем, двое сыновей с одинаковыми строгими лицами, Марина и Полина, державшая в руке зажженную восковую свечу.

Ни одного венка от министерства строительства. Ни единого фальшивого чиновничьего соболезнования.

Гроб плавно опустился в мерзлую землю рядом с массивным памятником генерала Крылова.

Егор первым бросил горсть рыжей глины, за ним подошел Артём, следом опустила еловую ветвь Полина.

Когда холмик заровняли и укрыли лапником, мы молча поклонились могиле. Прошлое семьи Крыловых легло под тяжелые гранитные плиты, оставив живым право на чистую, новую судьбу.

Мы вернулись домой в сумерках.

Марина с Артёмом уехали в свой порт — налаживать работу в гараже. Дети закрылись в комнате Полины, раскладывая эскизы для будущей художественной выставки.

В квартире воцарилась глубокая, бархатная тишина.

Я вошла в спальню, подошла к окну. Внизу по набережной медленно ползли цепочки автомобильных фар, река казалась широкой черной лентой, закованной в серебристые льды.

Сергей подошел неслышно, босиком, ступая по мягкому ковру.

Его руки легли мне на плечи, скользнули вниз по ключицам, обжигая голой кожей пальцев сквозь тонкий шелк домашней блузки. Он прижался всем телом к моей спине, тяжелый, горячий, несокрушимый:

— Всё кончилось, Анна. Род Крыловых закрыл свои долги.

— Закрыл, Сергей, — я запрокинула голову назад, прижавшись затылком к его широкой мускулистой груди, слушая мерный стук сердца. — Больше нет тайн. Нет ненависти.

Он повернул меня в своих руках, заглядывая в лицо потемневшими серо-голубыми глазами. В полумраке комнаты его зрачки казались бездонными колодцами, полными сдерживаемой мужской страсти:

— Ты устала сегодня. Но я не выпущу тебя из этой комнаты до утра.

— Не выпускай, — прошептала я, чувствуя, как слабеют колени от его властного взгляда.

Сергей наклонился, его губы накрыли мой рот горячим, властным поцелуем.

Он целовал глубоко, собственнически, выбивая из меня последний воздух, сплетая свой язык с моим. Его ладони уверенно скользнули под шелковую ткань блузки, оглаживая талию, поднимаясь к груди, сжимая соски с требовательной, сводящей с ума нежностью. Я вцепилась ногтями в его широкие лопатки, простонав ему в губы от накатившей горячей волны.

Он расстегнул пуговицы блузки одним движением, ткань упала на ковер.

Сергей подхватил меня под бедра, поднял над полом, усадил на край широкого дубового подоконника. Прохладное стекло коснулось моей голой спины, но в следующую секунду его горячее мускулистое тело закрыло меня от всего мира.

Он сорвал с себя футболку, прижался голой грудью к моим соскам, обжигая кожу лихорадочным мужским жаром. Его руки раздвинули мои колени, пальцы скользнули по внутренней стороне бедер, поднимаясь к влажному, пульсирующему лону.

— Анна… — рычал он хрипло, целуя мою шею, ключицы, спускаясь губами к впадинке между грудей. — Ты моя жизнь. Слышишь? Моя единственная женщина.

— Твоя, Сергей… возьми меня, — выдохнула я, задыхаясь от животного желания.

Он вошел в меня одним мощным, сокрушительным толчком, заполнив до предела.

Подоконник тихо скрипнул. Сергей двигался мощно, глубоко, прижимая мои бедра к своим бедрам, заставляя меня выгибаться дугой навстречу каждому удару. Я стонала, кусая его плечо, чувствуя соленый привкус его пота, растворяясь в этом спасительном, очищающем огне. Мы взлетели на вершину вместе, задыхаясь от ослепительной вспышки экстаза, сжимая друг друга в объятиях, умирая и возрождаясь в ночной тишине над замерзшей рекой.

Спустя два часа мы лежали в постели под тяжелым верблюжьим одеялом. Моя рука покоилась на широкой груди Сергея, пальцы лениво гладили светлые волоски вокруг ключицы.

Вдруг на журнальном столике в коридоре раздался глухой, короткий звук.

Словно кто-то опустил металлическую монету на полированное дерево.

Егор вышел из своей комнаты, послышались его быстрые шаги. Сын постучал в дверь нашей спальни:

— Мам? Вы спите?

Я накинула шелковый халат, приоткрыла дверь:

— Что случилось, Егор?

Сын стоял в коридоре, держа в руке старый потускневший латунный ключ с гравировкой в виде якоря:

— Под входной дверью конверт лежал без марки. Там этот ключ и записка от нотариуса отца. Завтра утром в речном порту вскрывают арендованный им сорок лет назад морской контейнер.

Глава 30. Прошлое Дмитрия