Через полчаса мальчишки ушли в ванную отмывать масло и копоть. На кухне пахло свежим чаем и спокойствием.

Артём вышел первым, в чистой сухой футболке Егора, вытирая лицо полотенцем:

— Анна Сергеевна… можно я матери не скажу про эту бумагу?

Я посмотрела на подростка:

— Почему, Тёма?

— Она слабая, — тихо ответил мальчик, глядя в окно на огни речного порта. — Мать пятнадцать лет жила виной перед ним. Думала, он бросил семью из-за ее греха молодости. Пусть считает, что всё было по-настоящему. Ей так легче дожить свой век.

— Мудрое решение, сынок, — я поднялась, подошла к нему, мягко поправила растрепанные темные волосы. — Пусть это останется нашей тайной. Документ мы сожжем прямо сейчас.

Я взяла бланк генетической экспертизы, поднесла край листа к синему пламени газовой конфорки.

Сухая бумага вспыхнула ярким желтым огнем. Пепел осыпался в железную мойку, шипя под струей холодной воды. Черные хлопья утекли в слив, унося в небытие последнюю гадость, припасенную Дмитрием для живых.

Артём выдохнул, улыбнулся несмелой, чистой улыбкой:

— Спасибо вам.

— Иди к Егору, Тёма. Полина просила помочь ей натянуть холст на деревянный подрамник.

Мальчик кивнул, побежал в детскую комнату, откуда уже доносился звонкий смех дочери.

Мы с Сергеем остались одни в полумраке кухни.

Физрук выключил верхний свет, оставив гореть лишь маленькую лампочку вытяжки. Он подошел вплотную, взял меня за руку, увлекая за собой в просторную спальню.

Двуспальная кровать была застелена свежим льняным бельем, пахнущим морозом и лавандой. За распахнутыми шторами виднелась ночная река, усыпанная далекими огнями речных барж.

Сергей закрыл дверь спальни на задвижку, повернулся ко мне.

В полумраке его серо-голубые глаза горели темным, голодным, требовательным огнем. Он снял рубашку, обнажая мощный торс с четко очерченными рельефами мышц, расстегнул ремень на джинсах. Мужская сила исходила от него плотной, жаркой волной, выбивая из легких остатки воздуха:

— Иди сюда, Анна.

Я шагнула к нему, сбросила домашнюю кофту на спинку кресла.

Его руки сомкнулись на моей талии, прижимая меня к своему горячему телу. Я ощутила стальную твердость его бедер, тяжелое, частое дыхание у моего уха. Его губы накрыли мой рот жадным, глубоким поцелуем, заставляя закружиться голову.

Сергей целовал меня нетерпеливо, властно, сминая мои губы, сплетая свой язык с моим, поднимая на руки, опуская на прохладные льняные простыни.

Его ладони скользили по моей коже, оглаживая бедра, поднимаясь к груди, сжимая соски с неистовой, сводящей с ума нежностью. Я выгибалась под его тяжестью, царапала ногтями его широкие мускулистые плечи, задыхаясь от накатывающего животного желания.

— Ты моя, — рычал он хрипло, целуя мою шею, ключицы, спускаясь губами к животу. — Моя навсегда.

— Твоя… — простонала я, раздвигая колени навстречу его сильному телу.

Он вошел в меня одним мощным, сокрушительным толчком, заполнив до предела.

Постель заскрипела под нашими телами. Сергей двигался глубоко, размеренно, подчиняя каждую клетку моего тела своему ритму, выбивая из меня сдавленные женские стоны. Я двигалась ему навстречу, прижимаясь к его мокрой от пота груди, отдаваясь этому спасительному пожару, где больше не было места предательству, лжи и чужим грехам. Мы взлетели на ослепительную вершину вместе, содрогаясь в долгом, судорожном экстазе, растворяясь в тишине наступившей ночи.

Спустя час Сергей спал рядом, обняв меня тяжелой мускулистой рукой поперек живота.

Я лежала на его плече, слушая ровное дыхание любимого мужчины, чувствуя абсолютный, хрустальный покой.

Вдруг на прикроватной тумбочке слабо завибрировал мой рабочий мобильный телефон.

На экране светилось входящее сообщение от председателя городского комитета попечительства:«Анна Сергеевна, срочно примите телефонограмму. Ольга Петровна Крылова скончалась двадцать минут назад. Ее квартира опечатана. В ее вещах обнаружена дарственная на имя несовершеннолетней Полины».

Глава 29. Свекровь просит прощения

Глава 29. Свекровь просит прощения

Экран телефона погас, оставив на полированной поверхности тумбочки тусклый серый отблеск.

Сергей пошевелился во сне, его тяжелая мускулистая рука притянула меня ближе к теплому плечу:

— Кто там трезвонит среди ночи, Аня?

— Ольга Петровна умерла, — прошептала я, глядя в темноту распахнутого окна, где за тюлем мерцали огни речных барж. — Квартиру опечатали. Нашли дарственную на имя Полины.

Сергей приподнялся на локте, сон мгновенно слетел с его серо-голубых глаз. Он провел ладонью по лицу, смахнув светлые пряди со лба:

— Старуха успела оформить дарственную до приступа. Значит, тот звонок из больницы был правдой. Она знала, что уходит.

— Полина спать легла с температурой тридцать семь, — я села на край кровати, кутаясь в махровый халат. Пальцы зябли, несмотря на жар батарей. — Как сказать двенадцатилетней девочке, что бабушка умерла, оставив ей четырехкомнатную сталинку на набережной? Та самая бабушка, звавшая ее нищенкой неделю назад?

Сергей сел рядом, обнял меня сзади за талию, прижался горячим подбородком к моему плечу. Его дыхание успокаивало, смывая подступающую тревогу:

— Сказать правду, Аня. Дети умнее нас. Полина простит покойницу. Детское сердце отходчивое, зла не держит.

Утром мы собрались на просторной кухне новой квартиры. Зимнее солнце заливало дубовый паркет янтарными полосами.

В девять часов раздался мелодичный звонок в дверь.

Егор пошел открывать. В прихожую вошел нотариус Савельев — пожилой грузный мужчина с пышными седыми усами, в старомодном драповом пальто с каракулевым воротником. В руках он держал массивный кожаный портфель с латунными застежками:

— Здравствуйте, Анна Сергеевна. Примите соболезнования. Ольга Петровна пригласила меня за два часа до кончины. Настояла на личном визите.

— Проходите в гостиную, Илья Семенович, — я указала на круглый стол у эркера. — Чай будете?

— Благодарю, времени в обрез, — юрист опустился в кресло, щелкнул замками портфеля, достал плотный гербовый конверт и тонкую тетрадь в серой обложке. — Покойная оставила два документа. Первый — договор дарения квартиры в доме генералитета на имя Крыловой Полины Дмитриевны. Без обременений, коммунальные долги закрыты полностью. Второй документ адресован лично вам.

Он протянул мне конверт из плотной желтоватой бумаги.

Сверху дрожащим, ломающимся старческим почерком было выведено: «Анне. Прочти одна перед погребением».

Полина тихо зашла в комнату, одетая в теплый свитер с оленями, остановилась возле Сергея. Физрук привлек девочку к себе, мягко погладил по светлым волосам:

— Поля, бабушка ушла на небо.

Девочка замерла, подняла большие серые глаза на нотариуса, потом перевела взгляд на меня. Губы ее дрогнули, но слез не было. Было тихое, взрослое понимание:

— Она больше не будет сердиться на нас, мам?

— Не будет, милая, — я подошла к дочери, опустилась перед ней на колени, взяла ее маленькие прохладные ладошки в свои руки. — Бабушка попросила у нас прощения. Оставила тебе свою квартиру с высокими потолками. Чтобы ты устроила там настоящую мастерскую с мольбертами.

Полина уткнулась носом в мою шею, тихо всхлипнула:

— Мне жалко ее, мам. Она сидела на стуле такая худенькая, всё время капли пила с противным запахом.

— Пожалей ее в молитве, доченька. Пожалей и отпусти.

Нотариус оформил подписи, забрал расписки и откланялся.

Егор увел сестру в детскую натягивать холсты для новых эскизов. Мы с Сергеем остались вдвоем у окна гостиной.

Я вскрыла конверт маникюрными ножницами.

Внутри лежал исписанный мелким старческим почерком одинарный лист из бухгалтерского гроссбуха:

«Анна. Пишу в здравом уме, пока пальцы держат перо. Доктор сказал, отек подступает к горлу. Мне осталось несколько часов. Знаю, ты презираешь меня. Имеешь полное право. Я была слепой, властной дурой, положившей жизнь на алтарь мнимого величия своего рода.