Муж замолчал. В тишине коридора послышался скрип его кожаной куртки. Он нагнулся к косяку, понизив голос до свирепого шипения:

— Ты всё видела, да? Там, в посёлке?

— Я видела всё, Дмитрий Владимирович. Твоего сына. Твою женщину. Твой поцелуй на крыльце. И твою дешёвую трусость.

Пауза повисла тяжёлым свинцовым грузом.

— Думаешь, победила? — прохрипел он из-за двери. — Война только начинается, Анечка. Завтра утром ты узнаешь цену своей смелости.

Шаги за дверью зазвучали удаляющимся эхом.

Я прижалась лбом к холодной стали двери. В кармане завибрировал телефон.

На экране светилось новое входящее сообщение с неизвестного номера:«Анна Сергеевна, это Марина. Нам нужно срочно встретиться без Димы. Речь идёт о жизни Артёма».

Глава 12. Вторая семья

Глава 12. Вторая семья

Экран смартфона горел белым прямоугольником, высвечивая текст сообщения:«Речь идёт о жизни Артёма» .

Пальцы занемели. В подъезде за новой стальной дверью затихли тяжёлые шаги Дмитрия, хлопнула входная дверь на первом этаже.

Я набрала номер в ответ. Гудок прошёл лишь один раз.

— Анна Сергеевна? — раздался в трубке прерывистый, мокрый от слёз шёпот Марины. — Вы одна? Дима ушёл?

— Ушёл, — ответила я, прислонившись спиной к косяку. В коридоре было темно, дети сидели по комнатам. — Что случилось с мальчиком?

— Он услышал. Всё услышал на веранде, когда Дима кричал на вас. Потом заперся в комнате. Час назад вскрыл отцовский дипломат, нашёл свидетельство об установлении отцовства… и сбежал. На улице мороз, у него астма с детства, ингалятор остался на тумбочке. Я оббежала весь район порта, его нигде нет.

— Вы звонили Дмитрию?

— Он сбрасывает! — женщина сорвалась на истеричный всхлип. — Кричит, что я сорвала ему жизнь, выключил мобильный. Анна Сергеевна, умоляю… Тёма знает ваш адрес. Он видел прописку в паспорте Димы. Я стою у вашего сквера, под фонарями. Пожалуйста, выйдите на улицу.

— Ждите на лавочке возле детской площадки.

Я накинула пальто прямо поверх домашнего платья, на цыпочках прошла мимо комнаты Полины. Дочь спала, свернувшись калачиком под пледом. Егор сидел в наушниках за учебником геометрии.

— Егор, я на двадцать минут во двор. К соседке снизу за солью. Дверь никому не открывай.

Сын поднял усталые глаза, молча кивнул.

Ночной воздух ударил в лицо мелкой ледяной крупой. В глубине школьного сквера горел единственный оранжевый фонарь. Под ним на деревянной скамье сжалась фигура в тонкой зелёной парке. Без шапки, с голыми посиневшими щиколотками.

Марина вскочила, едва скрипнул мокрый снег под моими сапогами:

— Анна Сергеевна!

Она бросилась навстречу, всплеснув худыми руками. Тёмные пряди прилипли к мокрым щекам, губы тряслись.

— Где он? — спросила я, останавливаясь в двух шагах.

— Не знаю… Я думала, он пошёл к вам. Хотел посмотреть в глаза отцу.

— Дмитрия здесь нет. Он пытался выломать дверь полчаса назад и уехал.

Марина закрыла лицо варежками, сползая обратно на скамью, её плечи судорожно затряслись:

— Господи… Он замёрзнет где-нибудь на гаражах. Задохнётся без баллончика. За что нам это всё?

Я села рядом на холодное дерево. Запах лекарств и дешёвого яблочного мыла исходил от её куртки. Столько лет эта женщина была призраком, тенью за спиной моего благополучного мужа. Сейчас передо мной сидела сломленная, перепуганная мать.

— Рассказывайте, Марина. Всё. С самого начала.

Она подняла заплаканные глаза, судорожно втянула носом ледяной воздух:

— Мы познакомились на третьем курсе медучилища. Дима тогда открывал первую ремонтную бригаду. Красивый, весёлый, обещал золотые горы. Мы жили вместе в съёмной комнате у завода. Я забеременела Тёмой.

— А потом?

— А потом он встретил вас. Дочь профессора, студентка филфака с отдельной квартирой в центре города. Его мать, Ольга Петровна, приехала ко мне в общежитие, бросила на стол конверт с деньгами. Сказала: «Димочке нужна нормальная партия для выхода в люди, а не нищая акушерка из деревни. Сделай аборт и исчезни».

— И вы взяли деньги?

— Вышвырнула конверт на лестницу! — Марина вскинула подбородок, в глазах мелькнула былая гордость. — Родила Тёму одна, записала прочерк в графе отца. Работала сутками на скорой, мать в деревне помогала. А через год появился Дима. Пришёл пьяный, на коленях ползал у кроватки. Плакал, говорил, что любит только меня, а женитьба на вас — временный расчёт ради связей в строительном комитете.

Слова вонзались под кожу ржавыми иглами. Я смотрела на пустую детскую качель, скрипевшую от ветра:

— И вы поверили?

— Поверила! — закричала она шёпотом. — Каждая дура верит, когда мужчина клянётся собственным ребёнком! Он снял нам квартиру, оформил доверенность на фирму, чтобы платить алименты под видом зарплаты консультанта. Обещал: «Вот Егорка подрастёт, бизнес встанет на ноги, разведусь и заберу вас». А потом вы родили Полину.

— Вы знали про Полину?

— Всё знала, — Марина горько опустила голову. — Каждый ваш шаг знала. Дима жаловался, что вы холодная, правильная, вечно читаете ему нотации. Говорил, что спит с вами из чувства долга. Я терпела. Ждала. Пятнадцать лет стирала ему рубашки, когда он оставался на ночь в порту, готовила его любимый борщ со свиными рёбрышками. Думала: сын вырастет, всё наладится.

— Он врал нам обеим, — сказала я деревянным языком. — Одинаково. Слово в слово.

— Знаю. Поняла, когда увидела вас у ворот школы. Вы смотрели на него с такой же надеждой, как я. Он никого из нас не любит, Анна Сергеевна. Себя он любит. Свой комфорт, свой серебристый джип и статус примерного семьянина.

В кустах у трансформаторной будки хрустнула сухая ветка.

Марина вздрогнула, обернулась.

Из темноты аллеи медленно вышел подросток. Капюшон серой толстовки натянут на лоб, руки засунуты глубоко в карманы тонких джинсов. Он тяжело, со свистом хрипел грудью, плечи поднимались до ушей при каждом вдохе.

— Тёма! — Марина вскочила, бросилась к нему.

Мальчик отшатнулся от её рук, прислонился спиной к кирпичной стене:

— Отвали, мам.

— Ты дышишь со свистом! Где ингалятор?

— В помойке остался, — прохрипел парень, с ненавистью глядя на меня. — А это кто? Вторая благоверная нашего великого строителя? Пришла посмотреть на байстрюка?

— Тёма, замолчи! — Марина попыталась схватить его за рукав. — Анна Сергеевна помогла мне найти тебя!

— Мне плевать! — он закашлялся, согнувшись пополам, сухой лающий кашель раздирал его бронхи. Губы подростка приобрели синеватый оттенок. — Я видел бумаги, мам. Он записал меня на себя три года назад. Втайне от всех. Зачем? Чтобы чувствовать себя благодетелем? Почему он прятал нас в этой дыре? Почему врал в школе, что он мой дядя?

Я подошла к нему вплотную. Глаза мальчика были полны слёз и бессильной ярости. Тот же взгляд, с которым Егор стоял сегодня на кухне с разводным ключом в руках. Те же черты, вылепленные породой Крыловых.

— Артём, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Пойдём в дом.

Подросток замер, судорожно втянув воздух:

— Куда?

— Ко мне. На третий этаж. На улице сыро, у тебя начинается приступ бронхоспазма. Я найду эуфиллин в аптечке, напою горячим молоком с содой.

— Я не пойду в его квартиру, — упрямо дёрнул он плечом.

— Это моя квартира, — отрезала я с учительской строгостью, не терпевшей возражений. — Моя и моих детей. Дмитрия там больше нет. И не будет. Пошли.

Марина испуганно посмотрела на меня:

— Анна Сергеевна, вы уверены? Дети дома…

— Уверена. Замёрзнуть пацану на детской площадке я не позволю. Двигайтесь оба.

Мы поднялись по лестнице в абсолютном молчании. Новый замок щёлкнул мягко, впуская нас в тёплый полумрак коридора.

В прихожей мгновенно вспыхнул свет.

Из кухни вышел Егор с кружкой в руке. Замер на пороге.

Взгляд моего сына упал на Артёма.