Рыдания душили горло, выкручивали ребра. Казалось, лёгкие разорвутся от недостатка кислорода.

Через полчаса буря утихла. Осталась только ледяная, вымороженная пустота.

Я поднялась с пола, вытерла лицо подолом домашнего платья. Подошла к шкафу. Открыла среднюю секцию, где аккуратными стопками лежали Дмитриевы выглаженные сорочки, шерстяные пуловеры, итальянские костюмы.

В глубине полки стояла коробка из-под обуви, обмотанная скотчем. Семейный архив.

Я сорвала ленту ногтями. Вытащила свидетельства о рождении детей, свидетельство о браке с тиснёной золотой печатью, документы на право собственности на эту квартиру. Внизу лежал старый полиэтиленовый файл. В нём хранились выписки из банка десятилетней давности, когда Дмитрий только открывал свою строительную фирму.

Я перебрала страницы дрожащими пальцами.

На шестом листе взгляд зацепился за рукописную доверенность на право подписи банковских счетов компании «Монолит-Строй».

В графе доверенного лица четким почерком Дмитрия было выведено:«Соколова Марина Викторовна».

Она была не просто любовницей. Она была встроена в его финансовую систему с самого основания бизнеса.

Снизу, от входной двери, донёсся резкий металлический скрежет.

Ключ в замке повернулся дважды. Дмитрий вернулся.

Глава 7. Разговор с подругой

Глава 7. Разговор с подругой

Входная дверь щёлкнула замком, разрезав тишину прихожей. Я судорожно задвинула коробку с архивом обратно вглубь шкафа, прикрыв стопку документов сложенными свитерами, опустилась на пуф у трюмо.

Дмитрий сбросил ботинки, швырнул ключи на тумбу:

— Ты почему в темноте сидишь?

— Голова разболелась. Свет режет глаза.

Муж прошёл на кухню, налил воды прямо из-под крана, шумно выпил:

— Странная ты в последнее время. Дёрганая вся. Ладно, я спать. Завтра в семь утра выезд на площадку.

Он ушёл в спальню, даже не взглянув в мою сторону. Спустя десять минут из комнаты послышалось тяжёлое дыхание. Я просидела на кухне до рассвета, обхватив остывшую кружку ладонями. Сон не шёл. В голове пульсировало имя: Соколова Марина Викторовна. Женщина, вписанная в его жизнь задолго до того, как этот дом стал нашим общим.

Утром я дождалась ухода детей и набрала номер Ирины.

— Ира, ты свободна? Мне нужно тебя увидеть. Срочно.

— Анька, ты чего хрипишь? — в трубке послышался плеск воды и стук чашки. — Заболела?

— Нет. Приезжай, пожалуйста. Или давай встретимся в том маленьком кафе на Пушкинской.

— Буду через сорок минут. Заказывай зелёный чай.

Кафе на углу старого переулка встретило запахом корицы и влажного дерева. За низкими круглыми столиками почти никого не было. Ирина влетела в зал, шурша ярким алым пуховиком, сдёрнула вязаную шапку, открывая копну коротких рыжих кудрей:

— Ну, выкладывай. На тебе лица нет. Снова свекровь звонила с претензиями?

Я молча достала из сумки сложенный пополам прозрачный файл с копией доверенности, положила перед ней на скатерть. Рядом опустила мятый чек на пять с половиной тысяч рублей.

Ирина нахмурилась, подтянула бумаги к себе. Её живые карие глаза забегали по строчкам:

— «Монолит-Строй»… право подписи финансовых документов… Соколова Марина. Это кто вообще такая? Прораб новый?

— Медсестра из нашей школы. Мать мальчика из шестого класса.

Ирина замерла. Чашка с чаем застыла в её пальцах на полпути ко рту:

— Подожди. Медсестра с правом подписи банковских счетов строительной компании твоего мужа? Ты шутишь?

— Я вчера следила за ним, Ира.

— Ты? — подруга округлила глаза, подавшись вперёд всем корпусом. — Аня, ты двадцать лет боялась лишний вопрос вслух задать, чтобы муженька не потревожить! Какая слежка?

— Обычная. На старом такси. Он забрал её сына у школьного крыльца. Повёз в кафе «Мята». Кормил бургерами, смеялся, взъерошивал ему волосы. Засунул в карман парню пятнадцать тысяч наличными.

— Может, племянник чей-то? Родственник дальний?

— Мальчик — его копия, Ира! — мой голос сорвался на свистящий шёпот, я вовремя прикусила губу, глядя на официанта у стойки. — Тот же нос, те же глаза, та же манера дергать плечом при раздражении. Ему четырнадцать лет. Нашему Егору шестнадцать. Понимаешь, о чём это говорит?

Ирина откинулась на спинку диванчика. Лицо её вытянулось, озорная усмешка испарилась без следа. Она медленно потёрла лоб:

— Твою мать… Четырнадцать лет парню. Значит, когда ты ходила с Полиной беременная, когда на сохранении лежала…

— Он уже жил на два дома, — закончила я за неё. Холодные слёзы обожгли щёки, но я зло смахнула их ребром ладони. — Вчера мальчик спросил его: «Почему ты с нами не живёшь?». А Дима ответил: «Вы с мамой для меня главное. Нужно потерпеть». Понимаешь? Главное. Не мы с детьми. Не дом, который я драила годами, экономя на сапогах. Они.

— Вот же гад, — глухо выдохнула Ирина, сжимая кулак на полированной столешнице. — Ухоженный, правильный барин. «Аннушка, погладь сорочку, Аннушка, суп пересолен». Господи, Аня, у меня мороз по коже. Ты с ним спала в одной кровати все эти годы.

— Я не знаю, как дышать, Ир. Внутри всё выжжено. Пусто. Будто меня разобрали на части и забыли собрать обратно.

— Так, стоп, — подруга решительно взяла меня за запястья, сжала крепко, возвращая в реальность. — Слёзы потом. Сейчас включи мозги литератора. Ты нашла эту бумагу. Что ты планируешь делать прямо сейчас? Пойдёшь бить посуду?

— Я хотела устроить скандал. Хотела бросить ему этот файл в лицо, потребовать развода, выставить вещи на лестницу.

— И остаться с голой задницей и двумя детьми на учительскую ставку? — резко отрезала Ирина. — Аня, очнись! Ты говоришь с женщиной, прошедшей развод с делёжкой каждой табуретки. Твой благоверный — коммерсант с оборотами в миллионы. Он годами прятал от тебя вторую семью, думаешь, он пожалеет тебя при разделе имущества?

— Квартира оформлена на нас двоих.

— Прекрасно. Половина двушки достанется тебе, половина ему. Он поселит сюда эту свою Марину с пацаном, и ты будешь варить кашу на одной плите с его любовницей? Или продаст долю за копейки перекупщикам? Ты вообще понимаешь, во что вляпалась?

Я посмотрела в окно. Серые воробьи дрались на мокром асфальте за брошенную корку хлеба:

— Он никогда не рассказывал о своём прошлом. Мы познакомились на последнем курсе института, он казался таким надёжным, взрослым. Говорил, что до меня у него никого серьёзного не было. Только учёба и работа.

— Мужики всегда так говорят, когда хотят казаться святыми, — фыркнула Ирина. — Он выбрал тебя, потому что ты удобная. Тихая, интеллигентная девочка из профессорской семьи. Идеальная фасада для его бизнеса. А ту, видать, бросить духу не хватило, когда ребёнок родился. Или любил её, сволочь.

Слово «любил» ударило под дых сильнее любого оскорбления.

— Зачем тогда женился на мне? — прошептала я. — Зачем врал восемнадцать лет?

— Спроси у его матушки. Ольга Петровна всегда на тебя волком смотрела, помнишь? «Анечка слишком мягкая, Анечка не умеет подать себя в обществе». Старая карга наверняка всё знала с самого начала.

Я вздрогнула. Память услужливо подкинула обрывки фраз свекрови, её вечные упрёки, странные звонки сыну с требованием «не забывать о долге перед всеми».

— Что мне делать, Ира? Я не смогу притворяться. Не смогу наливать ему чай по утрам, слушать сказки про поставщиков бетона, стирать его бельё. Меня тошнит от одного звука его шагов в коридоре.

Ирина сделала глоток чая, забарабанила ногтями по чашке:

— Первое правило: молчи. Ни слова ему. Ни единого намёка на то, что ты знаешь про Артёма и доверенность.

— Я не выдержу!

— Выдержишь. Ради Егора и Полины. Егору поступать в университет через год, Полине нужны брекеты и твоё спокойствие. Если ты сейчас сорвёшься — он перекроет финансовый кран в ту же секунду. Ты сама говорила, что он угрожал заблокировать карту. Он переведёт все активы на фирму, перепишет технику на эту Марину, а тебе оставит долги по коммуналке.