Я накинула капюшон на голову и вышла на темную лестничную клетку.

Глава 6. Слежка

Глава 6. Слежка

Тяжёлая металлическая дверь подъезда захлопнулась за моей спиной, отрезав тепло батарей. Холодный воздух обжёг гортань.

Серебристый внедорожник стоял у выезда со двора, мерно рокоча мотором на холостых оборотах. Красные стоп-сигналы окрашивали грязный тающий снег в цвет сырого мяса. Дмитрий сидел внутри, опустив голову к рулю; экран его смартфона освещал переносицу мертвенно-голубым светом.

Я свернула за угол трансформаторной будки, вжалась плечом в шершавый кирпич. Пальцы в карманах куртки судорожно сжали связку ключей.

Внедорожник тронулся, выбросив из-под колес фонтан серой жижи, и свернул в сторону улицы Горького.

У обочины мигал шашечками старый жёлтый седан. Я бросилась к нему, рванула ручку пассажирской двери:

— За тем джипом. Номер ноль-ноль-четыре. Видите?

Пожилой таксист с помятым лицом скосил глаза в зеркало, не вынимая изо рта зубочистку:

— Слежка, что ли? Девушка, я в криминале не участвую.

— Двойной тариф, — я выдернула из кошелька две смятые купюры, бросила на соседнее сиденье. — Держитесь через две машины. Чтобы он нас не засёк. Пожалуйста.

Водитель хмыкнул, смахнул купюры в карман куртки и втопил газ:

— Дело хозяйское. Только если нас тормознут за превышение — штраф с вас.

— Договорились.

Мы тащились по мокрому вечернему проспекту. Дворники с металлическим скрежетом размазывали по лобовому стеклу грязь. Дмитрий вёл машину агрессивно, подрезал автобусы, проскакивал перекрёстки на мигающий жёлтый. Моё сердце колотилось в горле, отбивая рваный ритм. Каждая секунда казалась растянутой до предела.

— Куда он чешет-то? — проворчал таксист, притормаживая у светофора. — В сторону старого вокзала? Там же одни бараки да склады.

— Держите дистанцию, — процедила я, впиваясь ногтями в ладони. — Он поворачивает к школе.

Внедорожник затормозил не у центрального входа, а с торца, возле тёмной аллеи спортивного городка. Дмитрий заглушил фары. Габаритные огни погасли. Машина растворилась в сумерках.

— Стой здесь, — велела я таксисту. — Заглуши мотор.

— Долго сидеть будем? Счётчик тикает.

— Сколько надо, столько и будем.

Спустя минуту со стороны бокового крыльца школы показалась фигура. Высокий подросток в расстёгнутой серой толстовке шёл не торопясь, пиная носком кроссовка пустую банку из-под газировки. Рюкзак болтался на одном плече. Артём.

Дверь внедорожника распахнулась. Дмитрий вышел наружу.

Я затаила дыхание.

Муж сделал шаг навстречу мальчику. Его лицо, ещё полчаса назад перекошенное злобой на нашей кухне, преобразилось. Дмитрий улыбался. Спокойной, тёплой, открытой улыбкой, адресованной только этому подростку. Он протянул руку, сжал плечо Артёма, притянул к себе и коротко, по-мужски приобнял.

Парень вяло отмахнулся, но губы его тронула ответная усмешка.

— Садись, орёл, — донёсся сквозь приоткрытое стекло такси глухой голос Дмитрия. — В «Мяту» поедем. Ты же бургеры хотел?

— Мать сказала, чтобы я дома был к семи, — буркнул подросток, забираясь на переднее пассажирское сиденье. — У неё смена ночная.

— С матерью я сам решу. Залезай, говорю. Конструктор забрал?

— Стоит на столе. Там с мотором косяк, надо перепаивать контакты.

— Разберёмся. Я паяльник из гаража захватил.

Дверь захлопнулась. Джип плавно сдал назад и покатил в сторону набережной, где горели тёплые неоновые вывески кафе.

— Едем за ними? — спросил таксист, щёлкнув передачей.

— Да.

Кафе «Мята» пряталось на первом этаже кирпичной новостройки. Панорамные окна от пола до потолка позволяли видеть всё помещение насквозь. Мягкий жёлтый свет, зелёные бархатные диваны, декоративные пальмы в кадках.

Я вышла из такси, натянула капюшон до самых бровей, спрятала подбородок в воротник. Ветер бросил в лицо горсть ледяной крупы. Подошла к витрине, встав за рекламным пилоном.

Они сидели у самого окна.

Официант в чёрном фартуке поставил перед Артёмом тарелку с огромным бургером и горкой картошки фри. Дмитрий пил кофе. Он наклонился к мальчику через стол, что-то оживлённо чертил шариковой ручкой прямо на бумажной салфетке. Артём кивал, жевал бургер, указывал пальцем на рисунок.

Затем Дмитрий поднял руку, взъерошил темные вихры на затылке подростка — точно так, как он делал Егору десять лет назад, когда сын только учился кататься на двухколёсном велосипеде. Тот же хозяйский, гордый, отцовский жест.

В горле встал ком размером с булыжник.

Они выглядели законченной, гармоничной картиной. Отец и сын. Никакого напряжения. Никаких криков о нехватке денег. Никаких упрёков. Дмитрий выглядел расслабленным, помолодевшим, живым.

Егор неделями выпрашивал у него полчаса времени, чтобы обсудить поступление в колледж. Полина плакала из-за пачки дешёвых маркеров. А здесь — легко, по первому требованию, лежали паяльники, бургеры, пятитысячные роботы и салфетки с чертежами.

Дмитрий достал из кармана бумажник — толстый, из коричневой крокодиловой кожи. Раскрыл его. Достал три крупные пятитысячные купюры и небрежно сунул их в нагрудный карман толстовки подростка:

— Это матери отдашь. Скажи, на продукты. И пусть куртку тебе нормальную купит, в этой продует.

Артём дёрнул плечом, но деньги поглубже протолкнул в карман:

— Спасибо. Ты на выходных приедешь?

— Приеду. Соберём манипулятор, опробуем гусеницы на ковре.

— Точно приедешь? В прошлый раз тоже обещал, а сам пропал на неделю. Сказал, жена заболела.

Дмитрий скривился, словно проглотил лимон:

— Тёма, взрослые дела сложные. Я стараюсь. Ты же знаешь, вы с мамой для меня главное. Просто надо потерпеть немного.

— Сколько терпеть? Мне скоро пятнадцать. Пацаны во дворе спрашивают, почему батя с нами не живёт.

— Скажи, работаю вахтами на Крайнем Севере, — Дмитрий криво усмехнулся, щёлкнув пальцами, подзывая официанта со счётом. — Меньше знают — крепче спят. Пошли, доброшу тебя до подъезда.

Они встали из-за стола.

Я отшатнулась от витрины, споткнулась о бордюр, едва удержав равновесие. Ноги стали ватными, чужими. В глазах стояла мутная пелена.

«Вы с мамой для меня главное».

Эти слова жгли мозг раскалённым железом. Восемнадцать лет совместной жизни, двое общих детей, бессонные ночи у постели больной Полины, экономия на каждой пачке творога — всё это было фальшивкой. Декорацией. Удобным прикрытием для статуса респектабельного женатого строителя.

Я побрела к остановке, не чувствуя пальцев ног в промокших сапогах. Дождь смешался со снегом, стекал по щекам липкими струями.

Внутри что-то надломилось с сухим треском. Словно лопнула струна, державшая натянутым хребет. Больше не было сомнений. Не было места женской наивности или попыткам оправдать чужую подлость.

Домой я поднялась пешком на пятый этаж, игнорируя лифт.

В прихожей горел тусклый бра. На вешалке висела мокрая куртка Егора, из детской доносился тихий голос Полины, напевавшей какую-то детскую песенку.

Я прошла в спальню, толкнула дверь, закрылась на защёлку.

Сбросила куртку на пол. Подошла к трюмо, взглянула в зеркало. На меня смотрела сорокадвухлетняя женщина с тёмными провалами под глазами, с серыми прядями, выбившимися из заколки, с мертвенно-бледными губами. Чужая. Растоптанная. Слепая дура, добровольно согласившаяся на роль бесплатной прислуги при сытом барине.

Я опустилась на колени перед кроватью, зарылась лицом в край покрывала.

Слёзы хлынули внезапно — злые, жгучие, удушливые. Я выла в плотную ткань, кусая шерстяные нити, чтобы не выпустить наружу ни единого звука, чтобы дети за тонкой гипсокартонной стеной не услышали этого звериного, бабьего стона.

Сколько лет это длилось? Пятнадцать? Мальчику почти пятнадцать.

Значит, Дмитрий начал спать с Мариной ещё тогда, когда нашему Егору не исполнилось и года. Когда я стирала пелёнки руками в съёмной полуторке, он покупал другой женщине продукты и строил параллельный дом.