Глава 14. Дети

Листок из школьной тетради в косую линейку трепетал под порывами сырого сквозняка.

Я схватила бумагу одеревеневшими пальцами, поднесла к глазам. Знакомый угловатый почерк сына двоился перед глазами:«Мама, я так больше не могу. Не ищи меня. Я должен посмотреть ему в глаза один на один. Вернусь сам, когда всё решу».

— Аня, отойди от подоконника, сквозит! — Ирина вбежала в комнату Егора, щёлкнула пластиковой ручкой, захлопывая створку. В комнате сразу стало душно от запаха сырости. — Куда он рванул? К отцу?

— К отцу, — мой голос сорвался на сухой хрип. Внутри оборвалась последняя опора. Пальцы судорожно сжали записку в комок. — В тот коттедж у порта. Егор же адрес слышал, когда мы на кухне кричали. Он убьёт его там, Ира. Сын невменяемый со вчерашнего вечера.

— Одевайся, — подруга схватила меня за плечи, встряхнула с неожиданной силой. — Стой ровно. Сейчас звоню Сергею, пусть берёт машину.

— Нет, Сергея в это втягивать нельзя!

— Заткнись, Крылова! — рявкнула Ирина, вытаскивая мобильный. — Ты одна туда поедешь? Ночью? К пьяному мужику и взбешённому пацану? Сергей уже у подъезда сидит в машине, караулит твои окна. Думаешь, я слепая?

Она нажала быстрый вызов, прижала трубку к уху:

— Громов, поднимайся на третий этаж. Срочно. Парень сбежал.

Сергей взлетел по лестнице через сорок секунд. На нём была та же тёмная куртка, молния расстёгнута, на лбу блестели капли ночного дождя. Он молча взял меня за локоть, окинул взглядом раскрытую записку на столе:

— Знаю дорогу к порту. Полина где?

— Спит в детской, — выдохнула я, натягивая сапоги прямо на босые ноги.

— Я остаюсь с Полиной, — решительно объявила Ирина, забирая мои ключи с обувницы. — Закрою дверь изнутри. Если объявится свекровь или ещё кто — спущу с лестницы утюгом. Езжайте. И найдите мальчишку.

Старый универсал Сергея сорвался с места, взвизгнув шинами по мокрой брусчатке двора. Город спал в густом сизом тумане, редкие жёлтые фонари расплывались мутными пятнами на мокром стекле.

Сергей вёл машину молча, сжимая руль побелевшими пальцами. Его профиль казался высеченным из серого гранита:

— Найдём. Полчаса форы у него от силы. Пешком до порта сорок минут быстрым шагом, автобусы сейчас стоят в парке.

— Он натворит глупостей, Сергей, — я сжала пальцы на коленях, ногти впились в ткань джинсов. — Егор вспыльчивый. Весь в отца. Если Дмитрий начнёт распускать руки…

Сергей накрыл мою дрожащую ладонь своей широкой, горячей рукой. Прижал к рычагу коробки передач, передавая глухое, уверенное спокойствие:

— Я рядом, Аня. Никому не позволю тронуть парня. Слышишь меня?

Я кивнула, прикусив губу до солоноватого привкуса крови. От его тепла внутри оттаял ледяной ком паники, уступая место злой материнской собранности.

Коттеджный посёлок встретил нас мёртвой тишиной. За высокими кирпичными заборами темнели силуэты вековых сосен. Серебристый внедорожник Дмитрия стоял у ворот двухэтажного особняка, заехав одним колесом на газон. Капот джипа ещё хранил тепло, испуская слабый пар под моросящим дождём.

Калитка была распахнута настежь. Кованая створка скрипела от ветра.

— Сиди в машине, — бросил Сергей, глуша мотор.

— Я пойду с тобой! — я толкнула дверцу, выскочила на мокрый гравий.

Из глубины дома, сквозь приоткрытую стеклянную дверь веранды, донёсся яростный звон разбитого стекла. Следом грохнул тяжёлый удар, и глухой бас сына разорвал ночную тишину:

— Не подходи ко мне! Тварь!

Мы взлетели по ступенькам террасы, распахнули дверь.

В просторной гостиной царил разгром. На светлом паркете валялись осколки хрустальной люстры, сбитый торшер, разбросанные детали робота-манипулятора.

Посреди комнаты стоял Егор. Куртка разорвана на груди, светлые пряди прилипли ко лбу, из разбитой губы на подбородок стекала тёмная струйка крови. В опущенной правой руке сын сжимал тяжёлую ножку от сломанного журнального столика.

Напротив него, вжавшись спиной в кожаный диван, стоял Дмитрий. Сорочка промокла от пота, на скуле наливался багровый кровоподтёк, дыхание вырывалось из груди со свистом:

— Щенок… Ты на кого руку поднял? Я тебя кормил шестнадцать лет!

В углу у камина застыла Марина, заслоняя собой испуганного Артёма. Подросток держал в руках кухонное полотенце, лицо его было белым как мел:

— Егор, брось деревяшку! Хватит!

— Егор! — крикнула я, перешагивая через обломки пластика, бросилась к сыну.

Парень дёрнулся, тяжело повернул ко мне безумные, налитые яростью глаза:

— Мама? Зачем ты приехала?

— Брось это, сынок. Немедленно положи на пол, — я подошла вплотную, положила дрожащие ладони на его напряжённое, каменное предплечье. Мускулы под тонкой тканью ходили ходуном. — Всё кончено. Слышишь меня? Мы уходим.

— Он сказал… — Егор всхлипнул, сглотнул ком крови, голос его сорвался на визг. — Он сказал, что мы с тобой нахлебники! Сказал, что жалеет о дне нашей свадьбы! Что всегда любил только этого… своего Тёмочку!

Дмитрий осклабился, вытирая рукавом разбитую бровь:

— А разве не правда? Ты пришёл в мой дом, разбил мебель, ударил отца! Ты уголовник, Егор! Я завтра сниму побои, тебя поставят на учёт в детскую комнату милиции! Никакого университета ты не увидишь!

Сергей сделал два широких шага, пересёк комнату, встал вплотную к Дмитрию. Разница в росте и трезвой силе была очевидна. Физрук навис над хозяином дома, голос его прозвучал тихо, с пугающей металлической вибрацией:

— Закрой пасть, Крылов. Пока цела вторая половина лица.

Дмитрий осёкся, вжался лопатками в диванную подушку:

— Ты свидетель, Громов! Пацан напал на меня в моём собственном доме!

— Я свидетель того, как пьяная скотина довела шестнадцатилетнего парня до аффекта, — Сергей повернулся ко мне. — Забирай сына, Аня. Уходим к машине.

— Стоять! — Дмитрий попытался подняться, но Сергей положил тяжёлую ладонь ему на ключицу, вдавив обратно в кожу обивки. — Аня! Забери его, слышишь? Забери и скажи спасибо, что я заяву не пишу!

Егор разжал пальцы. Деревянная ножка с глухим стуком упала на паркет. Сын покачнулся, опустил голову, плечи его мелко затряслись в беззвучных рыданиях.

Артём сделал несмелый шаг от камина, подошёл к брату, протянул чистое полотенце:

— На. Утрись. Губа сильно кровит.

Егор поднял взгляд на брата. Два подростка с одинаковыми лицами снова заглянули друг другу в глаза. В этот раз между ними не было ненависти. Было общее, неподъёмное разочарование в человеке, сидевшем на диване с перекошенной от страха физиономией.

— Спасибо, — глухо бросил Егор, прижимая ткань к рассечённой губе.

Марина подошла ко мне, пряча заплаканные глаза, заговорила прерывистым шёпотом:

— Анна Сергеевна… простите нас. Ради бога, простите. Я не знала, что он наговорит мальчику таких гадостей. Дима пришёл пьяный, начал кричать про деньги, про суды…

— Хватит, Марина, — я посмотрела на неё с ледяной, вымороженной усталостью. — Оставь извинения себе. Живите как знаете. Вы друг друга стоите.

Я взяла Егора под руку, повела к выходу. Сын опирался на моё плечо, волоча ноги от пережитого шока.

Сергей шёл следом, держа Дмитрия в поле зрения до самой входной двери. На пороге физрук обернулся:

— Ещё раз появишься у школы или возле её дома, Крылов, — пеняй на себя. Разговор будет коротким.

Дмитрий промолчал, лишь бессильно плюнул на паркет сквозь зубы.

Мы сели в машину. Мотор завёлся с мягким урчанием. Старый универсал плавно выкатился со двора, унося нас прочь от кирпичного капкана.

Егор сидел на заднем сиденье, прислонившись лбом к холодному стеклу. Полотенце окрасилось багровым пятном.

— Болит? — спросила я, повернувшись к нему с переднего кресла.

— Душа болит, мам, — тихо ответил он, глядя в темноту проносящихся мимо сосен. — Он чужой. Совсем чужой. Я стоял перед ним, смотрел в глаза… а там пустота. Ни капли тепла. Будто я чужой человек с улицы зашёл соли попросить.