— Отойди от двери, старая. Мы пришли к отцу, а не к тебе.

Сергей шагнул вперед, отрезая свекровь от мальчишек:

— Женщина, сядьте на лавку. Доктор разрешил войти только сыновьям. Еще один звук — позову санитаров.

Ольга Петровна задохнулась от злобы, плюхнулась на дерматиновый диван, комкая носовой платок.

Тяжелая дверь палаты открылась с тихим шипением пневматического доводчика. Запах озона, хлорамина и лекарств ударил в нос.

На высокой медицинской койке лежал Дмитрий.

Голова обмотана плотными бинтами со следами сукровицы. Лицо опухло, покрылось желто-зелеными гематомами. Левый угол рта сполз вниз, глаз приоткрылся лишь наполовину, мутный, слезящийся. Сильная рука, сжимавшая рули и подписывавшая миллионные контракты, лежала на простыне неподвижным белым обрубком.

Егор и Артём остановились в двух шагах от кровати.

Монитор мерно пищал, отсчитывая удары разбитого сердца.

Дмитрий с трудом повернул шею. Мутный взгляд скользнул по фигурам вошедших, сфокусировался на лицах мальчиков. Губы дрогнули, слюна пузырилась в уголке перекошенного рта:

— Сы… сыновья… — просипел он, звук походил на треск сухого тростника.

Егор подошел ближе, встал справа, скрестив руки на груди. Взгляд шестнадцатилетнего парня был тяжелым, взрослым, лишенным детской привязанности:

— Зачем звал?

Артём встал слева, засунув руки в карманы:

— Рассказывай. Мы слушаем.

Больной попытался шевельнуть здоровой правой рукой, пальцы судорожно заскребли по больничной простыне:

— Про… стите. Я… хотел… как лучше. Для всех хотел.

— Для всех? — Егор наклонился к самому лицу отца, обдав запахом морозного воздуха. — Ты держал нас в нищете! Мама считала копейки до получки, экономила на обуви, на лекарствах! Ты орал на кухне из-за каждой тысячи рублей! А сам переводил сотни тысяч на другую квартиру!

— Тёма… слабый был… астма, — захрипел Дмитрий, по его щеке поползла слеза, смывая желтизну синяка. — Клиника… дорогая…

— Мне не нужны были твои подачки! — Артём шагнул вперед, голос подростка звенел от ярости. — Я хотел иметь отца! Понимаешь ты, чертов строитель? Пацаны во дворе хвастались отцами, а я ждал дядю Диму раз в неделю на полчаса! Ты привозил мне коробки с игрушками, совал бабки матери в карман и убегал, оглядываясь по сторонам! Ты стыдился меня!

— Нет… кровь… моя, — сипел парализованный мужчина, глотая воздух открытым ртом. — Вы… оба… Крыловы.

— Я не Крылов, — отрезал Артём. — Моя фамилия Соколов. И я останусь Соколовым. Твою фамилию я в паспорт не возьму никогда в жизни.

Дмитрий дернулся на подушке, монитор за спиной запищал тревожнее, кривая пульса подскочила вверх:

— Егор… сын… квартира… не отдавай… матери…

Егор отшатнулся от кровати, словно от ядовитой гадюки. Лицо парня перекосило от брезгливости:

— Ты даже сейчас думаешь про гребаную квартиру? Лежишь здесь, под капельницами, с пробитой башкой, и делишь метры?

— Она… баба… чужая… — шептал больной, правая рука судорожно ловила пальцы сына, но Егор спрятал руку за спину. — Моя фирма… пропадет…

— Фирма уже под арестом, папа, — жестко произнес Егор. — Мама подписала бумаги у юриста. Половина твоего кирпичного коттеджа в порту переходит Артёму. Вторую половину мама делит между мной и Полинкой. Твоя мать не получит ни одного квадратного метра.

— Нет… сука… — Дмитрий попытался приподняться на локте, вены на его шее вздулись толстыми канатами, лицо побагровело от бессильной ярости. — Я вас… прокляну… щенки…

Артём подошел к Егору, встал с ним плечом к плечу. Два подростка с одинаковыми лицами возвышались над беспомощным отцом, глядя на него сверху вниз:

— Проклинай, — тихо сказал Артём. — Мы с Егором снимем мастерскую в порту. Будем крутить гайки своими руками. Без твоих ворованных миллионов. Мы научимся жить честно.

— Пошли, Тём, — Егор тронул брата за локоть. — Здесь воняет.

Парни развернулись к выходу.

— Стойте! — раздался хриплый, удушливый крик с кровати. Дмитрий судорожно тянул правую руку к их удаляющимся спинам. — Егор! Артём! Не бросайте… я один… темно здесь…

Тяжелая дверь палаты защелкнулась, отрезав отчаянный вой сломленного мужчины.

В коридоре Ольга Петровна подскочила к внукам:

— Что он сказал? Он переписал завещание? Скажите мне!

Егор посмотрел на бабку сквозь зубы:

— Он сказал, чтобы ты купила себе место на кладбище. В первом ряду.

Старуха пошатнулась, прижав ладонь к сердцу, повалилась на руки подбежавшей медсестры.

Сергей положил руки на плечи мальчишек, увлекая их к выходу:

— Молодцы. Достойно держались. Поехали домой.

Обратный путь прошел в молчании. Мальчишки сидели на заднем сиденье старого универсала, глядя в темноту заснеженных городских улиц. Егор вытащил из кармана пачку жевательной резинки, протянул пластинку Артёму. Тот молча взял, кивнул в ответ. Невидимая нить между ними окрепла, связав их крепче любых семейных обедов.

Машина затормозила у входа в спорткомплекс.

Мальчишки вышли наружу. Егор поднял глаза на темные окна третьего этажа жилого дома напротив:

— Мамке не говорите, что он проклял нас. Ей и так тяжело.

— Не скажем, парень, — Сергей заглушил мотор, вышел следом.

Когда дверь служебной комнаты распахнулась, я бросилась навстречу сыну. Егор шагнул в тепло, сбросил куртку на полку, обнял меня за шею крепко, по-мужски надежно:

— Все нормально, мам. Мы поговорили.

— Как он?

— Живой. Только говорить тяжело. Злится много.

Артём подошел к матери, тихо сказал:

— Мам, собирай сумки. Мы возвращаемся в дом в порту. Завтра приедет оценщик из суда, зафиксирует имущество. Мы никуда не уедем из этого города.

Марина подняла заплаканные глаза, судорожно кивнула, прижимая ладонь к губам.

Спустя час комната опустела. Марина увела Артёма домой, вызвав ночное такси. Полина сладко спала на раскладушке, укрытая двумя шерстяными одеялами. Егор ушел в душевую спорткомплекса, смывать больничный дух.

Мы с Сергеем остались вдвоем на маленькой кухне служебного блока.

Чайник тихо закипал на электрической плитке, отбрасывая дрожащие тени на побеленные стены. Сергей стоял у окна, засунув руки в карманы спортивных брюк, глядя на пустой белый стадион под фонарями.

Я подошла сзади, не решаясь коснуться его спины:

— Сергей… что там произошло? В палате?

Он медленно повернулся. В тусклом свете лампы его лицо казалось строгим, взрослым, опаленным чужой драмой:

— Твой сын стал мужчиной сегодня, Аня. Оба стали. Они отреклись от его лжи. Крылов остался один со своей парализованной злобой.

— Мне страшно, Сергей. Кажется, эта грязь никогда не отпустит нас.

Он шагнул вперед, сокращая расстояние, взял мои холодные ладони в свои широкие, мозолистые руки. По телу пробежала горячая волна, выбивая воздух из груди. Взгляд его серо-голубых глаз потемнел, стал глубоким, требовательным, откровенным:

— Отпустит. Завтра Вадим закроет мировое соглашение. Ты получишь квартиру, стабильную работу, свободу. Но я хочу знать другое.

Мое сердце оборвалось, забившись в горле:

— Что?

Сергей притянул меня ближе, его пальцы властно легли мне на талию, прижимая мое тело к своим крепким бедрам. Я ощутила исходящий от него жар — чистый, первобытный, пьянящий. Его дыхание обожгло мою шею, губы коснулись мочки уха:

— Где во всем этом буду я, Анна Сергеевна? Когда закончится суд, когда осядет пыль от развода? Ты снова назовешь меня коллегой? Спрячешься в своих тетрадях?

Я замерла, прижавшись лбом к его ключице. Мужской запах кожи, морозной мяты и табака заполнял легкие, лишая воли сопротивляться. Восемнадцать лет холода растаяли в этом плотном мужском объятии. Пальцы сами потянулись вверх, запутались в его светлых жестких волосах на затылке.

— Я не хочу прятаться, Сергей, — прошептала я, поднимая на него глаза. — Больше не хочу.

Его зрачки расширились. Он шумно втянул воздух сквозь зубы, наклонился и накрыл мои губы голодным, глубоким поцелуем.