— Мамочка… холодно мне… голова кружится…

Я опустилась на край матраса, прижала ладонь к ее лбу. Кожа обжигала, словно раскаленное железо:

— Егор! Неси градусник из аптечки! Быстро!

Сын появился в дверях через секунду, босиком, держа в руках пластиковый футляр.

Сергей зашел следом, включил ночник с мягким желтым абажуром, присел рядом с кроватью:

— Давно она кашляет?

— На кладбище продрогла, — мой голос сорвался на свистящий шепот. Пальцы судорожно встряхнули ртутный столбик. — Ветер был ледяной, стояли у могилы сорок минут.

Градусник показал тридцать девять и шесть.

— Нужно вызывать скорую, — я поднялась, шаря по карманам в поисках мобильника. Паника поднималась от желудка к горлу ледяной волной. — Температура критическая, у нее судороги начнутся.

Сергей мягко перехватил мою руку с телефоном:

— Скорая по гололеду будет ехать полтора часа. У меня машина внизу. Завернем девчонку в плед, отвезу прямо в приемный покой детской инфекционной больницы. Там дежурит мой знакомый педиатр.

— Я с вами, — Егор схватил свою куртку со стула.

— Остаешься дома, Егор, — осадил физрук, надевая куртку на ходу. — Следи за замками. Мы вернемся быстро.

Больничный бокс пах кварцем, хлорной известью и спиртом.

Пожилой седой доктор в круглых очках прослушал легкие Полины стетоскопом, покачал головой:

— Правосторонняя пневмония в начальной стадии. Хрипы отчетливые, интоксикация сильная. Вовремя привезли, еще пара часов — начался бы отек.

— Доктор, положите меня с ней, — взмолилась я, вцепившись пальцами в край белого стола. — Ей двенадцать лет, она испугается одна в палате!

— Мест в боксах совместного пребывания нет, гражданочка, — сухо отрезал врач, заполняя историю болезни. — Отделение переполнено. Капельницу поставим прямо сейчас, антибиотики начнем колоть. Приходите завтра утром, в часы передач. Мужчина, заберите супругу, не мешайте медсестрам.

Полина плакала на высокой кушетке, протягивая ко мне худенькие руки с синими венками:

— Мама, не уходи! Мне страшно!

— Поленька, доченька… — слезы наконец хлынули из моих глаз, обжигая щеки горячей солью. Я бросилась к дочери, прижала ее горячую голову к своей груди, целуя взмокшие виски. — Врач поможет, температуру собьют. Я приду рано утром. Слышишь? Принесу краски, бульон горячий.

Медсестра мягко, но настойчиво отстранила меня, укладывая девочку под казенное байковое одеяло.

Сергей обнял меня за талию, буквально вынес на руках из приемного покоя сквозь тяжелые стеклянные двери на морозный воздух.

Ночная улица встретила нас глухой метелью. Ветер швырял в лицо пригоршни колкого снега.

Я споткнулась на обледенелых ступенях больничного крыльца, ноги подкосились, пальто распахнулось. Я рухнула на колени прямо в сугроб, закрыла лицо руками и завыла.

Глухой, звериный, бабий вой вырвался из груди, разрывая легкие.

Все рухнуло. Похоронный гроб, предательство отца Полины, записи в дневнике о ненужной дочери, сорок миллионов чужих денег, больничные капельницы. Я осталась одна посреди ледяного города, нищая духом, разбитая, с больным ребенком за стеклом казенного изолятора.

— За что? — кричала я в мокрый снег, царапая лед ногтями. — Господи, за что ты меня так наказываешь? В чем я виновата перед ним?

Сергей опустился на колени рядом, прямо в снежную кашу. Его сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, прижали к широкой груди. Он не говорил пустых утешений. Он просто держал меня мертво, намертво, закрывая своим телом от секущего ветра:

— Кричи, Аня. Выплачь всё. Выплюнь эту боль наружу.

Я колотила кулаками по его твердой груди, цеплялась за лацканы пальто, зарывалась лицом в его мокрый шарф, задыхаясь от рыданий. Слезы смешивались с тающим снегом, стекали за воротник, обжигая ключицы. Сергей терпел каждый удар, гладил меня по спине тяжелой горячей ладонью, шептал в самые волосы:

— Я здесь. Слышишь меня? Я держу тебя. Ты не одна. Больше никогда не будешь одна.

Буря внутри утихла лишь через двадцать минут. Осталась звенящая, холодная тишина и дикая мышечная слабость.

Сергей поднял меня на ноги, отряхнул снег с подола моего пальто, усадил на переднее сиденье машины. Включил печку на полную мощность. Теплый воздух ударил в лицо, пахнущий нагретым пластиком и талой водой.

Мы доехали до дома молча.

Егор ждал нас в коридоре, одетый, с кружкой горячего чая в руках:

— Как Полинка?

— Пневмония, сынок, — я сняла сапоги, держась за стену, голова кружилась. — Оставили под капельницей до утра. Кризис снимут.

Парень опустил голову, тяжело вздохнул:

— Поеду к ней завтра после школы. Отвезу ее любимые маркеры.

— Ложись спать, Егор. Третий час ночи.

Сын ушел в свою комнату. В квартире стало тихо.

Сергей прошел за мной в гостиную, притворил дверь. В комнате горел только маленький торшер в углу, отбрасывая длинные тени на книжные полки.

Я подошла к окну, обхватив себя руками за плечи. За стеклом кружила метель, фонари казались размытыми желтыми кляксами:

— Сергей, уезжай к себе. Тебе завтра на уроки.

Он подошел сзади вплотную. Его руки легли мне на талию, притянув спиной к своему твердому торсу. Я ощутила исходящий от него жар, плотный, уверенный, вытесняющий остатки кладбищенского кошмара:

— Я никуда не поеду, Аня.

— Мне стыдно перед тобой, — выдохнула я, роняя голову назад, на его плечо. — Я расклеилась, выла как белуга на снегу…

— Ты живая, — прошептал он, обжигая губами кожу за моим ухом. Пальцы его скользнули вверх, расстегивая верхнюю пуговицу моей блузки. — Ты несла этот груз двадцать лет одна. Имеешь право выть. Имеешь право быть слабой.

Его губы коснулись пульсирующей жилки на шее. Острый, сладкий разряд прошил тело от затылка до кончиков пальцев. Я замерла, судорожно втянув воздух через нос.

Сергей развернул меня к себе лицом. Его глаза в полумраке комнаты горели темным, голодным, требовательным пламенем. Он смотрел на меня не как коллега, не как защитник — как мужчина, берущий свое законное право:

— Посмотри на меня, Анна.

Я подняла взгляд.

— Забудь его, — выдохнул он хрипло, сминая ладонями мои ребра, приподнимая над полом. — Забудь каждую строчку из той тетради. Ты принадлежишь только себе. И мне, если позволишь.

Он накрыл мои губы поцелуем — жадным, властным, не знающим пощады.

Это было падение в бездну. Все барьеры, выстроенные учительской чопорностью и многолетним страхом, рухнули в один миг. Я ответила на поцелуй с животной, накопившейся яростью, впиваясь пальцами в его светлые густые волосы на затылке. Его язык проник внутрь, требуя подчинения и даря взамен спасительное безумие.

Сергей подхватил меня под бедра, толкнул назад, опуская на широкий диван. Пружины глухо скрипнули под нашей тяжестью.

Его ладони сорвали с меня блузку, обнажая плечи и грудь. Морозный воздух комнаты коснулся горящей кожи, но в следующую секунду его тело накрыло меня сверху тяжелым, мускулистым щитом. От него пахло кедровым мылом, крепким чаем и чистым мужским желанием.

Он целовал мои ключицы, опускался губами к ложбинке между грудей, обжигал соски горячим дыханием сквозь тонкий кружевной бюстгальтер. Я выгибалась под ним дугой, сжимая бедрами его крепкие ноги, тихо стонала ему в плечо, кусая плотную ткань его рубашки.

— Аня… моя девочка… — шептал он хриплым, сорванным басом, стягивая с себя одежду, обнажая широкую спину с рельефными буграми мышц. — Моя королева.

Его руки гладили мои бедра, раздвигая колени, лаская внутреннюю сторону кожи с пугающей, сводящей с ума нежностью. Каждое прикосновение смывало грязь дневников Дмитрия, выжигало воспоминания о чужих женщинах, о загородных домах, о лжи.

Когда он вошел в меня — медленно, глубоко, заполняя до самого дна, — я вскрикнула, запрокинув голову.

Боль и наслаждение сплелись в тугой узел. Сергей замер на мгновение, давая привыкнуть к своей тяжести, целуя мои мокрые от слез ресницы: