Около пяти вечера мы вернулись в город.

Новая квартира на набережной пахла свежим лаком дубового паркета, простором и морозным речным ветром из распахнутой балконной двери. Четыре просторные комнаты, светлые стены, высокие окна с видом на заснеженную воду и далекие портовые краны.

Егор бросил связку ключей на мраморную столешницу барной стойки, присвистнул:

— Ничего себе хоромы отец этой чиновнице отгрохал.

— Теперь это твой дом, Егор, — сказала я, проходя к панорамному окну. — Твой и Полины. Завтра начинаем перевозить мебель со старой квартиры.

Полина закружилась по пустой гостиной, раскинув руки:

— Мамочка, здесь моя комната с эркером будет? Я поставлю мольберт прямо у окна, чтобы рисовать закаты над рекой!

— С эркером, милая. И мольберт купим профессиональный, из бука.

Сергей стоял в проеме двустворчатых дверей, опершись плечом о деревянный наличник, наблюдая за нашими радостными голосами с тихой, сдержанной улыбкой. На нем были темные джинсы и теплый свитер крупной вязки, руки спрятаны в карманы.

Я подошла к нему, заглянула в лицо:

— О чем молчишь?

— Любуюсь, — ответил он вполголоса, так, чтобы дети не расслышали за своими криками. — Ты расправила крылья, Аня. Глаза живые стали, серые искры зажглись.

— Благодаря тебе, Сергей.

— Благодаря твоей силе, — он протянул руку, чуть сжал мои пальцы. — Завтра в девять утра подгоню грузовую «газель» к старому дому. Погрузим книги, твои шкафы, пианино Полины. Друзья из волейбольного клуба помогут поднять вещи на этаж.

— Ты останешься сегодня ужинать? — спросила я, чувствуя, как сладко замирает дыхание.

Сергей посмотрел на меня долгим, горячим взглядом, от которого под ложечкой разлилась обжигающая волна:

— Останусь. Если постелешь мне в этой большой гостиной.

— Постелю, — выдохнула я.

К девяти часам вечера дети улеглись в единственной пока обставленной спальне на широком надувном матрасе. Полина уснула мгновенно, сжимая в руке карандаш, Егор листал учебник сопромата при свете настольной лампы.

В огромной пустой гостиной горел только один настенный бра с матовым плафоном, отбрасывая теплые янтарные круги на полированный паркет. За окнами бесшумно кружила метель, укрывая набережную белым бархатом.

Сергей сидел на полу, прислонившись спиной к широкому радиатору под подоконником, вытянув длинные мускулистые ноги. Перед ним стояли две глиняные кружки с горячим вином, приправленным дольками апельсина и гвоздикой.

Я подошла босиком, опустилась на паркет рядом, подобрав под себя ноги в шерстяных носках.

Сергей подал мне кружку. Теплый терпкий пар коснулся лица:

— За новую жизнь, Анна Сергеевна.

— За новую жизнь, — я сделала глоток. Вино обожгло горло пряным жаром, прокатилось вниз, снимая остатки напряжения прошедших безумных дней.

Сергей забрал кружку из моих рук, поставил на подоконник. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы бережно запутались в каштановых прядях, притягивая мое лицо к себе. Я ощутила исходящий от него чистый, уверенный жар — запах мыла, морозного воздуха и нетерпеливого мужского желания:

— Ты сегодня взрослая, сильная хозяйка своей судьбы, Аня. Но сейчас можно быть слабой.

— Я хочу быть слабой с тобой, Сергей, — прошептала я, глядя в его потемневшие серо-голубые зрачки.

Он не стал медлить. Его губы накрыли мой рот — требовательно, глубоко, с накопившейся за долгие месяцы жаждой.

Его язык проник внутрь, властно исследуя мой рот, заставляя меня тихо простонать ему в губы. Сергей притянул меня к себе, пересаживая на свои колени. Я ощутила твердость его мускулистых бедер, мощный стук сердца под шерстяным трикотажем свитера. Мои ладони легли ему на шею, пальцы впились в жесткие светлые волосы, отвечая на поцелуй с животной, пьянящей отдачей.

— Аня… — выдохнул он хрипло, отрываясь от моих губ, спускаясь поцелуями по подбородку к пульсирующей жилке на шее.

Его руки забрались под подол моего мягкого домашнего платья. Широкие, горячие ладони обжигали обнаженную кожу бедер, поднимаясь выше, поглаживая внутреннюю поверхность ног с неистовой, сводящей с ума нежностью. Каждое прикосновение мозолистых пальцев выбивало из меня мелкую дрожь.

Он стянул с меня платье через голову одним резким, уверенным движением, бросив ткань на паркет.

Морозный сквозняк от балконной двери коснулся голой кожи, заставив соски затвердеть под тонким кружевом белья. Но в следующую секунду Сергей накрыл мое тело своим жарким торсом. Он сдернул свитер, обнажая широкую рельефную грудь со светлыми волосками, мускулистые плечи и четкие кубики пресса.

— Ты невероятная, — прошептал он, глядя на меня сверху вниз затуманенным взглядом. — Королева. Моя женщина.

Он расстегнул застежку бюстгальтера, освобождая грудь. Его губы жадно захватили сосок, язык стал дразнить чувствительную вершину, заставляя меня выгибаться навстречу его рту, впиваясь ногтями в его мощные лопатки. Я стонала, кусая губы, чтобы не разбудить детей за глухими дверями спальни, растворяясь в этом ослепительном мужском напоре.

Сергей стянул с меня последние кружева, раздвинул мои колени своими сильными ногами. Его пальцы скользнули вниз, коснувшись влажного, горящего лона, лаская чувствительный бугорок с виртуозной, не знающей пощады страстью.

Я сжала его плечи, задыхаясь от накатывающей волны:

— Сергей… пожалуйста…

Он вошел в меня одним мощным, глубоким движением, заполнив до самого предела.

Я запрокинула голову, беззвучно закричав в потолок от пронзительной, разрывающей нутро сладости. Сергей замер, его мускулы на спине натянулись стальными тросами, капли пота блеснули на висках. Он опустился ниже, поцеловал меня в висок, шепча прямо в ухо:

— Дыши, Аня. Я с тобой.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, с сокрушительной мужской силой, вбивая меня в разложенный на полу шерстяной плед с каждым толчком. Я сжимала его бедра своими ногами, двигаясь в такт его мощным ударам, отдавая всю накопленную годами тоску, всю боль предательства, заменяя ее этим чистым, яростным пламенем. Мы летели сквозь темноту пустой гостиной, захлебываясь общим дыханием, шепотом и соленым вкусом поцелуев.

Разрядка накрыла меня внезапно, словно удар молнии. Стены комнаты поплыли, низ живота взорвался слепящей вспышкой, заставив мышцы судорожно сжаться вокруг его естества. Сергей глухо, хрипло зарычал мне в шею, сделал три последних, яростных толчка и излился внутрь долгими, горячими толчками, содрогаясь всем своим мощным телом.

Мы лежали на пледе, сплетенные руками и ногами, слушая затихающий гул метели за стеклом.

Сергей гладил мою влажную спину, укрыв нас вторым краем теплой ткани:

— Ты останешься со мной, Аня?

Я повернула голову, посмотрела в его ясные, влюбленные глаза:

— Я уже с тобой, Сергей. Навсегда.

Утром солнечные лучи залили комнату золотым светом. Мы позавтракали на скорую руку, Сергей пригнал грузовик, и перевозка вещей заняла половину дня. К вечеру квартира наполнилась знакомыми книгами, картинами Полины, теплом старого торшера и новыми коврами.

Егор принес из кладовой коробку с кухонной утварью, поставил на стол:

— Мам, тут твои старые блокноты со стихами лежали. Я разобрал полку.

Я улыбнулась сыну, потрепала его по вихрам:

— Спасибо, сынок. Вечером разберу.

В дверь позвонили. Мягкий, интеллигентный звонок.

Егор пошел открывать. В прихожей раздался знакомый бас следователя Воронова:

— Добрый вечер. Анна Сергеевна дома?

Я вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. На пороге стоял пожилой подполковник юстиции в расстегнутой дубленке, держа в руках кожаную папку:

— Здравствуйте, Анна Сергеевна. Простите за беспокойство в выходной день.

— Здравствуйте, товарищ подполковник. Проходите на кухню.

— Нет, я на минуту, — Воронов расстегнул молнию папки, достал плотный крафтовый конверт с сургучной печатью строительного управления. — Тот самый конверт из сейфа Дмитрия Владимировича. Мы провели экспертизу, посторонних отпечатков нет. Согласно описи, документ передается законному наследнику в присутствии матери.