После типографии, мы с Лоренцо отправились по другим моим знакомым, посетив дом Орсини, где очень обрадовались приезду Лоренцо, кардинал Латино Орсини подтвердил мне все договорённости по свадьбе между отпрыском Медичи и Кларисой, как только они оба станут совершеннолетними, и также мы посетили дворец Колонна, где я познакомил Лоренцо с Антонио Колонна, который стал единовластным главой семьи после смерти кардинала Просперо Колонна.

В общем за несколько дней я выполнил всю обязательную программу, которую был должен выполнить и поехал наконец по делу, о котором говорил в типографии. Во дворце кардинала Хуана де Торквемада, меня уже ждали он, кардинал Виссарион Никейский и Франческо делла Ровере, все трое собирались в дорогу, вместе с папой, так что было не удивительно, что они все были в Риме.

Я их конечно же уже посещал, каждому подарил дорогие книги из Александрии, но сейчас приготовился показать истинный шедевр, о котором сказал в Риме только Родриго Борджиа, который весьма впечатлился моей находкой. И вот сейчас, я поздоровавшись со всеми, а особенно с Франческо делла Ровере, которого мне учитель представил, как недавно избранного Генерала ордена францисканцев, я положил на стол укутанную в ткань, копию Александрийского кодекса. Развернув его, я положил книгу перед ними тремя и отошёл скромно в сторонку.

Первым открыл кожаный переплёт Хуан де Торквемада, увидев вставленные в начало книги письма от настоятеля храма святого Марка, а также письмо патриарха Коптской православной церкви, о том, что данный труд подлинный и был переписан с книги, хранящейся с начала времён в библиотеке Собора святого Марка в Александрии.

С греческого перевёл об этом всем Виссарион Никейский и затем стал читать уже моё предисловие к читателю, но уже на латыни.

— 'Благочестивому и учёному читателю, моё приветствие.

Случилось по милости Божией, что мне, человеку не столько учёному, сколько ревнующему о пользе Церкви, довелось в славном городе Александрии в Соборе святого Марка, обрести древний греческий кодекс, содержащий книги Божественного Писания, хранимый там с великим почтением.

Об этом мне свидетельствовали местные мужи, сведущие в древностях и писаниях, что он принадлежит к числу самых старых кодексов, какие им доводилось видеть. Впрочем, и по самому виду письма, ветхости пергамента и устроению книги можно заключить о его весьма почтенном возрасте.

Видя, что кодекс этот по причине времени или иных превратностей мира может подвергнуться утрате, я счёл должным, насколько позволяют средства и усердие, позаботиться о его сохранении. Посему, с дозволения и при содействии благочестивых мужей храма святого Марка, я сделал точную перепись с упомянутого кодекса.

Не дерзаю утверждать, что мой труд лишён всякого недостатка, ибо рука человеческая несовершенна, однако приложено было большое старание сверять написанное с оригиналом и следовать древнему образцу, как можно точнее.

Я не присваиваю себе никакой славы, а просто хочу содействовать распространению сего полезного труда тем, кто желает пользоваться им во славу Божию.

Прими же, благосклонный читатель, мой труд не как нечто совершенное, а как плод усердия и моего доброго намерения.

Пусть служит этот труд не к тщеславию человеческому, но к пользе Церкви и к славе Бога.

Со всевозможным почтением, Иньиго де Мендоса'.

Закончил чтение моего предисловия Виссарион Никейский, и затем они открыли первую страницу Кодекса, старый грек стал читать вслух выборочно, и чем больше он читал, тем ему и Хуану де Торквемаде становилось понятно, что да, я был прав, написанный греческий текст возможно так же древен, как и тот, что сейчас хранится в Ватикане.

Все трое очнулись только ближе к утру, когда за окнами встало солнце, а интеллектуальное потрясение от древнего текста немного отпустило людей, которые всю жизнь только и занимались, как осмысливали веру в Бога и следы, которые он и его последователи для нас оставили.

Первым поднял на меня красные глаза кардинал Хуан де Торквемада, поскольку всё это время я просто сидел в кресле и ждал, когда они сами ознакомятся с текстом, лишь изредка отвечая на их вопросы, как я его нашёл, правда ли лично получил письма от настоятеля и патриарха, а также лично переписывал, исключая возможные ошибки.

— Я всё ещё не верю, Иньиго, — вздохнул он, — если это действительно не поздняя подделка, ценность этой книги трудно даже представить себе.

— Вы уже слышали, я говорил об этом сегодня, — Виссарион Никейский покачал головой, — такое архаичное письмо невозможно подделать, даже Иньиго, с его опытом в переводах и знанием языка, не смог бы этого сделать, так что я склонен верить, что он действительно нашёл алмаз изумительной редкости и чистоты.

— Главное, зачем мне это делать, учитель? — спросил я, — я сам был в шоке, когда нашёл эту книгу, лежавшую, как одна из многих в коптской библиотеке.

Он улыбнулся.

— Да, только мой ученик мог обнаружить драгоценность там, где её не видел никто.

Франческо делла Ровере задумчиво посмотрел на меня.

— Синьор Иньиго, вы ведь неспроста показали книгу нам? Что вы хотите с ней делать дальше? — поинтересовался он у меня.

— Я хочу, чтобы вы, как самые известные теологи с безупречной репутацией, показали эту книгу всем своим друзьям, — ответил я, — если среди узкого круга знающих лиц подтвердится, что текст действительно подлинный, то я предлагаю нам троим, как и прошлый раз поработать над тем, чтобы эта книга увидела свет для большого количества людей. Мы опубликуем её с нашими комментариями, сравнивая то, что нам известно сейчас с тем, что нового принёс в знания о древних текстах и вере, Александрийский кодекс.

Все трое задумчиво переглянулись.

— Вы поступили очень разумно и осмотрительно, взяв с собой письма от коптских священников, — задумчиво проговорил он, — это серьёзный аргумент в пользу подлинности, но и зная то, что вы всегда работаете крайне аккуратно и без ошибок, могу предположить, что текст был вами переписан со всем старанием и тщательностью.

— Спасибо за добрые слова преподобнейший отец, — улыбнулся я ему, — я действительно хотел, чтобы книгу увидели люди, поскольку это повышает как интеллектуальную собственность Рима, так и в целом авторитет самой Церкви. Мы сможем читать Писание почти так, как его читали древние христиане, для меня лично это бесконечно ценно.

— Тебя не беспокоит, что здесь я нашёл уже десятки отличий от гораздо поздней Вульгаты? — с прищуром посмотрел на меня Виссарион Никейский, — это может многим не понравиться.

— Истина не может нравится или не нравится, учитель, — спокойно улыбнулся я ему, — она просто есть. К тому же, вы помните, что я ещё после прочтения Ватиканского кодекса и Библии Иоганна Гутенберга хотел стандартизировать все Вульгаты, которые существуют на настоящее время, поскольку в каждой есть разночтения и это меня раздражает. По-моему, будет отличный повод это и сделать, конечно для нас троих, как только мы подготовим к печати эту книгу.

Все трое переглянулись.

— Я только за, — первым ответил Виссарион Никейский, — я хорошо разбираюсь в древнегреческом и вижу подлинность этого текста. Само прикосновение к нему для меня уже благодать и потрясение.

— Я пока ещё в сомнениях, — покачал головой кардинал Хуан де Торквемада, — но Иньиго сам предложил провести проверку, так что, если все, кому я доверяю подтвердят подлинность древности текста, я тоже в деле.

— Ну а я, по счастливой случайности оказавшийся среди столь острых умов, — Франческо делла Ровере улыбнулся, — могу только благодарить Бога за то, что в день прибытия синьора Иньиго, оказался в доме его учителя.

Я улыбнулся и поклонился ему, понимая, что он тоже в деле.

— Сколько вам потребуется времени на проверку учитель? — поинтересовался я у Хуана де Торквемада.

— Думаю, не меньше года, — задумчиво покачал он головой, посмотрев на Виссариона Никейского, — нужно будет привлечь и твои связи тоже.