Она фыркнула, но взгляд её уже был прикован к свёртку.

— Это она? — прищурилась она.

— Нет, — серьёзно ответил я, — я доски для кухни купил.

Анна зло посмотрела на меня

— Иньиго, я сейчас разденусь и буду к тебе приставать!

Она шагнула ко мне, явно намериваясь осуществить свою угрозу.

Я невольно улыбнулся, видя, как её буквально трясёт от любопытства. За эти дни она действительно измучила меня бесконечными вопросами, попытками пробраться в мастерскую и даже подкупить слуг Беллини, чтобы те хоть одним глазом дали посмотреть ей на мою работу. Те, разумеется, по моему совету, брали деньги, но ничего не делали.

Я осторожно поднял картину и поставил её на приготовленный заранее стол у стены.

— Только не кричи, — предупредил я девушку, — ночь на дворе.

— Иньиго, я, по-твоему, ребёнок? — тут же возмутилась Анна.

— Это спорное утверждение, — хмыкнул я и стянул ткань с картины, отойдя от неё.

Даже после всех дней работы, советов Беллини и бесконечных исправлений, картина всё равно ударила по мне неожиданно сильно. Вставленная в рамку, она смотрелась немного по-другому, как я привык видеть её в мастерской, а тонкое венецианское стекло мягко ловило свет свечей, и казалось, будто сама доска светится изнутри.

Анна не сказала ни слова, медленно подошла ближе к картине.

Сначала её взгляд остановился на лице Мадонны, затем скользнул ниже, к складкам пурпурного плаща, к рукам, к ребёнку, которого она держала с такой осторожной нежностью, словно боялась разбудить. Потом девушка снова посмотрела на лицо женщины на картине. На своё лицо, но не то, которое она видела каждое утро в зеркале.

Там не было привычной насмешливости, капризности или холодного расчёта патрицианки Морозини. Художник увидел её иначе: спокойной, усталой, нежной, живой.

Свет мягко ложился сбоку на её щёку и висок, делая лицо почти объёмным, а взгляд был направлен не вперёд, а вниз, на ребёнка, которого она держала так бережно, будто в целом мире для неё ничего больше не существовало.

Я увидел, как девушка остановилась совсем близко к картине и уже собирался отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить внезапно ставшую слишком тяжёлой тишину, но что-то внутри заставило меня передумать, поскольку она смотрела на картину так, словно забыла, где находится.

Наконец её пальцы очень осторожно коснулись рамы.

— Это… я? — впервые тихо спросила она.

— Ну, я надеюсь, — попытался улыбнуться я, — иначе мне придётся искать по всей Венеции другую девушку, с похожим лицом, чтобы отдать ей эту картину.

Анна похоже даже не услышала моей шутки.

Я увидел, как дрогнули её ресницы, а затем она неожиданно повернулась ко мне. В её глазах было что-то такое, от чего мне внезапно стало не по себе. Там не было того, что я ожидал увидеть: восхищения, радости, женского кокетства. Она смотрела на меня так, словно впервые пыталась понять, кто этот человек, что сейчас стоит перед ней.

— Неужели… ты правда меня так видишь? — почти шёпотом спросила она, пристально пытаясь вглядеться в меня.

Я не смог выдержать её взгляд и отвёл свой в сторону.

— Наверное, — ответил я, пожав плечами, — иначе я не смог бы нарисовать именно так.

В комнате снова стало очень тихо, так что я слышал, как за окнами плещется ночная вода каналов, а где-то совсем далеко смеются пьяные моряки.

Анна вдруг бросилась ко мне и так крепко обняла меня, что я удивился, откуда в этом хрупком теле взялась подобная сила.

— Иньиго! Прошу тебя, умоляю именем Господа нашего, останься! — слезы впервые вырвались из её глаз, и я почувствовал, как моя одежда начинает мокнуть, — будь моим! Прошу тебя! Останься со мной!

Её слезы текли, впитывались в мою одежду, и из моих глаз тоже полились слёзы, сначала неуверенно, словно опасаясь, что я покажусь ей слабым, но от её вздрагиваний и слёз, плакал всё больше и я сам.

Тёмное пламя, зажжённое в моём сердце проклятым мамлюком и лишь слегка прибитое ночными молитвами и постом с отцом Иаковом, под напором этих слёз медленно стало гаснуть и наконец полностью потухло.

Я отчётливо понимал, что ни её слёзы, ни мольбы, ни даже наши совместные чувства, не встанут препятствием к моей цели. Если я хочу быть герцогом, если хочу быть человеком, которого уважают и боятся даже короли, то моей женой станет пусть и не любимая женщина, но та, кто даст мне ещё больше власти и связей, поскольку с женой-венецианкой, путь в высший цвет Европы был мне практически закрыт, а делать из Анны свою любовницу, я не мог, просто не мог.

— Анна, я тебя люблю, — сказал я, с силой отодвигая её от себя.

— Иньиго, я тоже тебя люблю! — закивала она, не понимая, почему я вдруг становлюсь таким холодным.

— Я прошу тебя, сегодня собрать вещи и съехать к себе, — спокойно, но твёрдо сказал я, вытирая текущие у меня слёзы, — наши отношения, начавшиеся, как шутка, зашли так далеко, что я вынужден это остановить.

— Но почему? — она широко раскрыла глаза, — мы любим друг друга! Давай поженимся!

Перед моими глазами в дополнение к уже ранее мелькавшим мыслям о герцогской короне, промелькнули ещё поиск монет, долги перед Станцией, противостояние с неизвестными пока ещё мне соперниками по поиску духовных артефактов, и я отрицательно покачал головой.

— Либо уедешь сейчас ты, либо я брошу тебя прилюдно, — жестоко сказал я, — у меня здесь проекты, долг перед дожем и Республикой, я не могу этим заниматься, когда моё сердце разорвано на части.

— Ты ставишь всё это выше меня и нашей любви? — девушка испуганно на меня посмотрела, — да у тебя тогда вообще нет сердца. Там нечему разрываться.

— Анна, уходи. Прошу тебя последний раз, поскольку ты уже хорошо знаешь, на что я способен, — пока ещё спокойно сказал я.

Она действительно знала, так что кивнула, и молча ушла, почти сразу в комнату зашли её служанки, аккуратно закутали портрет в ткань и унесли его, забрав потом книгу и остальные её вещи.

Вскоре двери за ними захлопнулись, и я остался снова один.

— Марта! — позвал я и когда испуганная флорентийка заглянула, явно ожидая увидеть меня в гневе, я спокойно сказал.

— Переодень меня, и принеси книгу, я ложусь спать. Ужинать не буду.

— Слушаюсь, синьор Иньиго, — поклонилась она и вышла, тихо закрыв за собой дверь, а когда вернулась, переодев и оставив меня в постели с книгой в руках, с совершенно спокойным лицом, на котором не было ни единой слезинки.

Утром я сказался больным и не пошёл на завтрак, вот только ближе к обеду, ко мне тихо, словно крадясь в собственном дворце зашёл дож, сел у моей кровати и задумчиво посмотрел на меня.

— Я видел картину Иньиго, — тихо сказал он, — её видела или слышала о ней уже вся Светлейшая.

Я промолчал, и он положил свою руку на мою.

— Я понимаю, и те, кто принимает решения понимаем тебя. Мы подтверждаем все договорённости, которые заключили с тобой ранее. Светлейшая умеет ценить людей, способных ставить дело выше личного, так что строй свой флот так, как ты хочешь, мастерам Арсенала я приказал перестать спорить с тобой не по делу.

— Спасибо, ваша светлость, — ответил я спокойным голосом, — сегодня я отлежусь, а завтра поеду в Арсенал.

— Хорошо, поправляйся мой друг, — кивнул он и убрав руку, тихо вышел.

19 июля 1464 A . D ., Венеция, Венецианская республика

— Лоренцо, — следующим утром я встал, и не обращая внимания на людей вокруг, без стука вошёл в комнату к флорентийцу, застав его с Аньес в одной кровати.

— Упс, — я тут же вышел и закрыл за собой дверь, а потом подождав пять минут, постучался.

— Войдите, — послышался обречённый голос, и я вошёл, видя, как одетая девушка склонилась передо мной в поклоне.

— Аньес, принеси пожалуйста новую одежду для синьора Лоренцо, — спокойно попросил я служанку, будто и не было недавно от неё ко мне жарких признаний в любви. После того, что вчера произошло с Анной, мне уже было всё равно на человеческую ложь.