Слуга на мгновение запнулся.

— Он единственный стоял спокойно и смотрел вперёд, ваша светлость.

После этих слов старые нобили снова переглянулись, поскольку именно это пугало их сильнее всего. Было очень странно не видеть эмоций у человека, которого удар за ударом настигали различные личные трудности. Сначала Анна, потом совместная картина с Беллини для неё, потом резкий разрыв, поединок с её женихом, сегодня так и вообще, уничтожили всё, что он для неё сделал. И вместо того, чтобы как-то на это по-человечески отреагировать, он спокойно идет в Арсенал и занимается испытанием корабля.

Ближе к полудню новости начали приходить уже почти непрерывно. Теперь к дворцу стекались не только слуги и помощники, но и люди самих корабелов, младшие чиновники Арсенала, родственники мастеров и случайные свидетели, перебивая друг друга и рассказывая примерно одно и то же: фуста выдержала всё, легко входила в волну, почти не теряла скорости при манёврах, а мастера Арсенала оставшиеся на берегу смотрели на неё так, словно сами не понимали, как вообще они сумели построить подобное.

Последний гонец прибыл во дворец дожа уже ближе к возвращению фусты и на этот раз, человек едва сдерживал улыбку.

— Ваша светлость, фуста возвращается. — доложил он.

— Как прошли испытания? — поднял на него взгляд дож.

— Всё прошло успешно, ваша светлость, — кивнул тот, — мастера светятся от счастья, а маркиз скоро будет здесь, я опередил его буквально на несколько минут.

После этих слов Кристофоро Моро очень медленно поставил бокал с вином на стол и несколько секунд задумчиво смотрел в сторону окна, где ярко светило солнце.

Джорджо Лоредано тяжело выдохнул и покачал головой.

— Ваша светлость, — задумчиво проговорил он, — может изберём Иньиго в Совет Десяти? Добьём, так сказать, старушку Венецию окончательно?

В другое время сидящие в зале нобили наверняка бы рассмеялись подобной шутке, поскольку сама мысль о том, что чужеземец оказался в столь высоком совете Светлейшей, выглядела совершенно нелепо, но после всего, что произошло за последний месяц в городе, смеяться почему-то не хотелось никому.

Дож поднял взгляд на старого друга и устало потёр переносицу.

— Я думаю, Джорджо, самым правильным выбором, будет как можно скорее отправить его к османам, — тяжело вздохнул он, — пусть теперь страдают они, поскольку ещё несколько недель пребывания Иньиго в Светлейшей, Венеция уже просто не переживёт.

От этой грустной, но слишком похожей на правду шутки, нобили лишь тяжело вздохнули, поскольку почти каждый из сидящих сейчас в этом зале неожиданно и правда понял, что настолько сильно устал от маркиза Иньиго де Мендоса, словно тот прожил в Венеции не месяц, а несколько бурных лет подряд.

Бодрым шагом я вошёл в зал, где казалось никто так и не разошёлся с самого завтрака, и спокойно поклонился дожу.

— Ваша светлость, испытания завершены успешно, — лаконично ответил я.

Кристофоро Моро посмотрел на меня странным взглядом, но не успел он ответить, как его опередил один из стариков.

— Корпус? — спросил у меня один из присутствующих.

— Держит прекрасно, несмотря на скорость, — ответил я, — шпангоуты не повело, обшивка выдержала все манёвры, течи нет. Мастера несколько раз проверяли корпус уже во время хода, никаких опасных звуков тоже не услышали.

— А как держится на волне? — сразу уточнил у меня другой старик.

— Входит легче обычной галеры или галиота, особенно на скорости, — пояснил я, — длинный, узкий корпус режет волну, и не пытается перевалиться через неё всей массой.

После этих слов в зале ненадолго стало тихо, все обдумывали мои слова.

— Руль? — поинтересовался у меня Джорджо Лоредано.

— Значительно лучше обычного, особенно при резких сменах курса, — спокойно ответил я, — усиленные крепления выдержали без проблем, даже когда мы специально несколько раз резко перекладывали румпель на скорости.

— А ветер? — продолжали сыпаться на меня вопросы.

— Новый парус работает даже лучше, чем я рассчитывал, особенно при хорошем боковом ветре. После выхода из Арсенала фуста прибавила ход почти сразу, так что большую часть времени нам приходилось не разгонять её, а наоборот следить, чтобы гребцы не начали выбиваться из ритма.

Один из нобилей задумчиво потёр подбородок.

— Значит, в хорошую погоду она сможет уходить от большинства нынешних галер?

Я хмыкнул, прежде чем ответить.

— Даже от пиратов, — кратко ответил я, — хотя, зачем?

Несколько человек невольно хмыкнули тоже, а Лоренцо рядом со мной едва сдержал улыбку.

— Корпус после испытаний осматривали? — уточнил у меня один из стариков.

— Осмотрят, — кивнул я, — без меня, я больше не нужен в Арсенале.

Кристофоро Моро молча смотрел на меня, затем задумчиво проговорил.

— Значит, Арсенал справился?

— Более чем, ваша светлость, — подтвердил я, — мастера Светлейшей построили прекрасный корабль.

Дож несколько секунд молчал после моего ответа, затем всё же задал мне вопрос, который явно интересовал сейчас всех здесь присутствующих.

— И сколько кораблей мы в итоге строим, Иньиго?

Я едва заметно улыбнулся, поскольку слишком хорошо понял скрытый смысл его вопроса. Все сидящие в зале прекрасно помнили, что двадцать кораблей мне оплачивала Светлейшая, десять кораблей я уже отдал Морозини, осталось ещё десять, которые я говорил, что построю за свои деньги.

— Суммарно сорок, ваша светлость, — спокойно ответил я.

— Сорок? — медленно переспросил у меня Джорджо Лоредано.

— Да, синьор, — подтвердил я, что он не ослышался.

— И кому достанутся остальные десять? — осторожно поинтересовался у меня один из стариков.

Я улыбнулся уже чуть заметнее.

— Скоро вы сами всё узнаете, синьоры.

После этих слов я спокойно поклонился дожу, собравшимся нобилям, а затем развернувшись, направился к выходу из зала.

— Боже, завтра ведь будет ещё один такой же день, — кто-то из нобилей тяжело вздохнул, обратившись к Господу, но никто в зале даже не улыбнулся. Хаос, который маркиз де Мендоса принёс в Светлейшую, кажется, даже и не думал угасать.

Выйдя от дожа, я позвал к себе Бернарда и Лоренцо, оба не понимая, зачем я их позвал, замерли передо мной

— Я могу вас попросить об одной услуге? — спросил я, поскольку для того, что я собирался сделать, мне нужны были хотя бы условные добровольцы.

— Конечно, — первым ответил Бернард, а Лоренцо отстал от него лишь на секунду.

— Всё что угодно, синьор Иньиго! — молодой Медичи, после сегодняшних покатушек на фусте, смотрел на меня, словно на священный идол, мне казалось, что у него ещё даже восторг в глазах не погас, хотя уже полчаса, как мы сошли на берег.

— Лоренцо, никогда так не говорите, когда вас просит Иньиго, — барон покачал головой, — я однажды так сказал, и потом сильно пожалел.

Глаза у парня загорелись ещё сильнее.

— Расскажите, Бернард?

Тот покачал головой.

— Это я не могу, не моя тайна.

Я, догадываясь про что он сейчас говорит, вернул тему на ту, ради которой я их и собрал.

— В общем, садитесь, получите от меня подробный инструктаж, — показал я им на кресла, а сам позвал Марту, чтобы принесла мне письменные принадлежности. Когда флорентийка принесла нужное и с поклоном ушла, я сел за стол и стал писать первое письмо, в дом Морозини.

— С этим, поедешь ты Бернард, — я писал и говорил одновременно, — запоминай главное. Ты не должен сказать синьору Сильвестро ни слова. Вообще! Кивай, мычи, но не говори ни слова. Это понятно?

— А что в письме, Иньиго? — удивился он, переглянувшись с Лоренцо, — можно узнать?

— Это контракт на постройку пяти кораблей, и приложенный к письму вексель, — объяснил я, — если он подпишет контракт, молча отдаёшь вексель, кланяешься и уходишь. Понятно?

— Но почему мне нельзя говорить, Иньиго? — не понимал он, — а вдруг он спросит меня то, на что я не смогу ничего промычать?