Барабанщик изумлённо посмотрел на мастеров. Те сначала тоже не поняли, что именно я задумал, но затем один за другим начали бледнеть.

— Синьор Иньиго, — осторожно произнёс мастер Бортоломио, — в канале?

— А где ещё? — спокойно поинтересовался я у него.

— Вы с ума сошли⁈ — не выдержал другой корабел, — а если что-то пойдёт не так? А если гребцы дёрнут корабль и фуста зацепит бортом стену? Нас же всех размажет по этим воротам!

Я пожал плечами.

— Значит, вы плохо её построили, — ещё более спокойным тоном ответил я.

После этих слов я перевёл холодный взгляд на барабанщика.

— Я. Сказал. Быстрее.

Тот сглотнул, затем глубоко вдохнул и ударил.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Ритм сразу стал тяжелее и быстрее.

Гребцы навалились на длинные вёсла и фуста начала стремительно разгоняться прямо внутри канала Арсенала. Теперь уже даже люди на берегу начали понимать, что происходит что-то странное. По толпе прокатился тревожный шёпот, кто-то закричал от страха, кто-то, наоборот, замолчал, а длинный узкий корпус уже нёсся вперёд по каменному коридору между стенами Арсенала так быстро, что вода белой пеной расходилась вдоль бортов.

— Господи…

— Да он убьёт их всех…

— Они же сейчас врежутся!

Даже стоя на палубе, я слышал оглушительные вопли людей, стоящих вдоль канала, а мастера вцепились побелевшими руками в борта и снасти, одновременно прислушиваясь к каждому звуку корпуса. Один смотрел на руль, второй на шпангоуты, третий не сводил взгляда с носовой части, которая сейчас буквально летела к выходу из Арсенала, а я один стоял совершенно спокойно, смотря только вперёд.

Ветер начинал тянуть запах моря сквозь всё ещё открывающиеся ворота, а барабан бил всё быстрее и быстрее.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Когда фуста вырвалась из ворот Арсенала, которые, казалось, открылись полностью только прямо перед её носом, это произошло настолько стремительно, что толпа на мгновение просто онемела. Длинный узкий корабль буквально выстрелил из каменного прохода в лагуну, взрезая воду острым носом, а белые брызги взлетели вдоль бортов почти до самой середины палубы, окатив гребцов и нас всех солёной водой.

— Парус! — приказал я.

Матросы тут же рванули снасти и большой латинский парус резко развернулся над палубой, тут же поймал сильный морской ветер и в то же мгновение фуста словно ожила окончательно. Она и так была на приличной скорости, а тут, ещё и с попутным ветром, она не поплыла, а полетела по волнам.

Длинный корпус начал не тяжело переваливаться через волну, как обычные суда, а почти скользить поверх воды, разрезая лагуну с такой скоростью, что даже мастера Арсенала несколько секунд смотрели вперёд совершенно ошеломлённо.

Толпа на берегу взорвалась криками.

— Святая Мария!

— Да она летит!

— Господи Боже…

Лоренцо, стоя рядом со мной, вцепившись обеими руками в борт, смеялся от восторга так искренне, будто увидел настоящее чудо.

— Синьор Иньиго! — почти кричал он, перекрывая ветер и бой барабана, — она безумно быстрая!

Даже несмотря на волну, несмотря на тяжёлый морской воздух и ветер, фуста шла так, как не должен был идти ни один корабль этого времени, и только сейчас я понял, что, пожалуй, перестарался со своими улучшениями и новинками, поскольку фуста в итоге получилась совершенно из другой эпохи. Более поздние пропорции, лучшая гидродинамика, облегчение от ненужного декора сжигающего килограммы веса, лучшие вёсла, более жёсткие требования к обработке корпуса и понимание скорости, как главного оружия, всё это привело к тому, что у меня и Венеции появился корабль из начала XVI века. Абсолютно точно мой личный просчёт.

Осознание этого пришло, и я тяжело вздохнул. Я так старался не ускорять технологический прогресс этого мира, но внезапно возникшие чувства к Анне, выбили меня из душевного равновесия, и я, чтобы задавить в себе любые эмоции, с головой окунулся в работу, а поскольку не хотелось при этом ещё и опозориться перед мастерами, то случилось то, что случилось — я перестарался.

Снова вздохнув, и понимая, что ничего уже не поправить, мне оставалось только наслаждаться результатами своего и мастеров Арсенала кропотливого труда.

Я физически ощущал, как длинный корпус под ногами начинает буквально оживать, подстраиваясь под скорость, волну и ветер. Вместо тяжёлого удара о воду, который обычно сопровождал быстрый ход галер, фуста словно сама проскакивала над гребнями волн, только изредка вздрагивая всем корпусом, когда особенно сильный порыв ветра или волна били в её носовую часть.

Брызги теперь почти всегда долетали до середины палубы, ветер срывал плащи с плеч, а барабанщик, почувствовав ход корабля, сам начал всё сильнее входить в ритм, отбивая удары уже с каким-то почти безумным восторгом.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Гребцы наваливались на длинные вёсла так слаженно, что становилось понятно, что синьор Сильвестро привёл на испытание самых лучших, кого только смог найти. Длинные облегчённые вёсла пружинили под нагрузкой, уходя в воду почти одновременно, и фуста после каждого нового гребка словно ещё сильнее выстреливала вперёд.

Корабелы теперь уже носились по палубе словно обезумевшие. Один прислушивался к скрипу шпангоутов, второй проверял крепления руля, третий почти лёг грудью на палубу, пытаясь почувствовать, как работает корпус на волне.

— Держит! — заорал мастер Бортоломио.

— Пока держит! — тут же заорал ему в ответ другой.

Но по их лицам уже было видно, что они всё поняли, фуста не просто держалась, она шла быстрее всего, что они когда-либо строили ранее.

Когда фуста развернулась обратно к лагуне, на палубе уже не осталось ни одного человека, который бы сомневался в успехе испытаний. Даже мастера Арсенала, ещё утром готовые спорить со мной до хрипоты и доказывать, что подобный корабль либо перевернётся, либо переломится на первой же волне, теперь смотрели на длинный корпус совсем иначе.

Мы ещё некоторое время гоняли фусту по лагуне, заставляя её входить в волну под разными углами, резко менять направление, проверяя руль, поведение корпуса и скорость разгона. Несколько раз мастера специально приказывали гребцам сбиваться с ритма, чтобы посмотреть, как поведёт себя длинный корпус при плохой работе вёсел, затем наоборот заставляли барабанщика разгонять людей до предела, но чем дольше продолжались испытания, тем отчётливее становилось ясно, что фуста выдерживает всё и имеет дополнительный запас прочности. Именно это пугало корабелов сильнее всего, поскольку теперь им предстояло признать, что я, которого они столько месяцев называли упрямым безумцем, внезапно оказался прав.

— Господи, — пробормотал один из мастеров, снова прислушиваясь к корпусу, — да она даже не скрипит толком.

— Не сглазьте, — тут же огрызнулся другой, — а то сейчас треснет посередине, и мы все дружно пойдём ко дну.

— Если бы она должна была треснуть, — спокойно заметил я, стоя у борта, — то сделала бы это ещё при выходе из Арсенала в море, когда вы все чуть не обделались от страха.

Несколько корабелов переглянулись.

— Не наговаривайте на нас, синьор Иньиго, — проворчал мастер Донато, — мы не боялись!

— Конечно нет, — хмыкнул я, — именно поэтому вы три раза читали молитву Деве Марии, а мастер Бортоломио только и делал, что крестился.

Корабелы смутились, но видя, что я так подшучиваю над ними, лишь тяжело вздохнули, не став ничего говорить в ответ. Лоренцо же, который всё это время едва не светился от восторга, громко рассмеялся.

— Синьор Иньиго, — покачал он головой, — я никогда в жизни не видел корабля, который двигался бы так быстро.

— Это потому, что ты Лоренцо — флорентиец, — перевёл я на него стрелы своих острот, — вы там у себя больше телегами интересуетесь, чем кораблями.

— Это неправда! — тут же возмутился он, пытаясь доказать мне, что они тоже моряки.