10. Запасные элементы управления:

— предусмотреть хранение запасного румпеля,

— предусмотреть запасные рулевые крепления.

V. Вёсла и гребная часть

11. Облегчённые длинные вёсла:

— использовать только качественную ель,

— сделать вёсла более длинными и упругими.

12. Единый размер вёсел

— все вёсла должны быть взаимозаменяемыми.

VI. Боевая часть

13. Отдельный отряд стрелков:

— аркебузиры не должны сидеть на вёслах,

— предусмотреть место для стрелков в носовой части и вдоль центральной дорожки.

14. Защитные щиты:

— установить съёмные павезы для прикрытия стрелков.

VII. Якорное и палубное оборудование

15. Дополнительные лёгкие якоря:

— помимо главного якоря иметь два лёгких вспомогательных.

16. Усиленные канаты

— использовать только лучшие доступные канаты для якорей и абордажа.

Особо взбесили мастеров мои пункты «То, что вам не нужно знать», они, цедя слова говорили, что немаленькие дети и должны точно знать, что и для чего делают, на что я им ответил, спокойно глядя в глаза, что их дело сделать так, как я этого хочу, не больше, но и не меньше.

Они ругались, жаловались на меня Сильвестру Морозини, другим нобилям, и даже дож был вынужден приехать в Арсенал и выслушать их нытьё, после чего сказав.

— Делайте, как просит синьор Иньиго.

Он отбыл, ещё больше заставив мастеров Арсенала меня возненавидеть.

Но, несмотря на споры по каждой букве, каждому рисунку, и каждой моей придирке к качеству их работы, дело всё равно шло, они были слишком большими профессионалами, чтобы делать плохо, так что первую пробную фусту, я решил изменить привычное им название корабля, чтобы не раздражать их больше галиотами, которые им были хорошо известны, а оставить так полюбившиеся мне название корабликов алжирских пиратов, на которое мастера хотя бы не плевались, говоря что «ВОТ ЭТО» недоразумение, никакой не галиот и потонет при первом же шторме или сильной боковой волне.

Так что, сменив название с раздражавшего их галиота на фусту, я на время прекратил споры, которые разгорелись с новой силой, когда речь зашла за вес на носу, да ещё и под семьсот килограмм. Тут уже их слюнями было забрызгано всё на сотни метров вокруг, но я был не умолим, ничего не объясняя, лишь показывал какие места укрепить железом, чтобы свинцовые чушки с подобным весом, просто не улетели в канал Арсенала.

Вот так, шаг за шагом я и двигался вперёд, переламывая своими деньгами, авторитетом и полной поддержкой Сената и дожа, любые возражения корабелов, которые ненавидели меня самой искренней, самой чистой ненавистью, какая вообще только может быть возможна. И слухи о ней прокатывались по всей Светлейшей, заставляя моих соседей на завтраках и ужинах, подшучивать над моими усилиями, заставить всех работать так, как я хочу. Дож и нобили, были явно заинтересованы тем, что я строю, поскольку, не понимая, как и корабелы, зачем мне это, они явно признавали мой опыт в пиратских рейдах и понимали, что я не стану просто так рисковать их и своими деньгами, ведь половину кораблей я собирался строить за свой счёт. Кстати, дельных предложений мне с нужными реликвариями мощей святых, так больше и не поступало, хотя и красивых девушек, а также предложений сотрудничества поступало массово, но я сразу всем сказал, что меня в первую очередь интересуют мощи значимых святых, так что у кого их нет, даже ко мне не подходите со своими предложениями. Поэтому вакантное место на заказ ещё десяти кораблей всё ещё было открыто и на него облизывались все значимые венецианские семьи до одной, особенно когда стало известно, что я заплатил синьору Сильвестро Морозини сразу всю сумму.

Пока первая фуста строилась, я закончил картину для Анны в цвете, и все трое Беллини, участвовали в этом процессе наравне со мной. Во время работы мастера всё реже давали советы и всё дольше смотрели на лицо Мадонны молча. Из последнего они посоветовали мне только три вещи: Якопо Беллини посоветовал мне чуть углубить тень рядом с её головой, Джентиле Беллини дал совет как лучше сделать рельефными ткани одежды Мадонны, а Джованни Беллини, смущаясь дал мне совет, который я, разумеется, выполнил, поблагодарив его за это, лучше поиграть со светом, который падал на её лицо.

И вот, совершенно точно последний штрих упал на картину, и я отошёл от неё, поскольку дальше было только портить.

— М-да, — Джентиле Беллини заходил то справа, то слева оценивая игру света и тени.

— В ней есть жизнь, синьор Иньиго, — покачал головой Джованни Беллини, и для меня его краткий комментарий профессионала дорого стоил.

Вот только один молчаливый Якопо Беллини смотрел на картину с пугающей меня грустью.

— Синьор Якопо, что случилось? Вам что-то не нравится? — с волнением спросил я его, поскольку он после своих правок ни разу не говорил, что картина плоха.

Старый мастер снял с головы шапочку, ещё раз бросил на картину задумчивый взгляд и посмотрел на меня.

— Синьор Иньиго, вы ещё юны, как художник, у вас мало картин, так что вы плохо понимаете эффект, от подобных работ, — он покачал головой, — вы уверены, что хотите её подарить девушке, с которой у вас нет будущего?

Они, разумеется, всё знали, так как шила в мешке Венеции было не утаить, и о наших отношениях с Анной, и даже то, что я сказал ей, что брака между нами не будет, знали очень многие, если не вообще все.

— Я вас не понимаю, синьор Якопо, — я удивлённо посмотрел на него, — для меня, это просто картина.

Мастера тревожно переглянулись, и я решил сменить, какую-то совсем уж грустную тему.

— В любом случае, я бы не справился без вас, — я показал на низ картины, — прошу вас всех троих поставить свои подписи, рядом с моей, иначе она не будет завершена.

Все трое ещё раз переглянулись, кивнули друг другу и расписались на картине, а я достал приготовленный вексель.

— Это не деньги, — я протянул его Якопо Беллини, — это моя благодарность за гостеприимство и особое отношение. Купите больше красок, досок, в общем потратьте эти деньги на что-то, что облегчит вам творчество.

— С такой формулировкой, синьор Иньиго, конечно, я их приму, — с улыбкой взял у меня Якопо Беллини вексель, — и позвольте и нам, сделать вам подарок.

Я удивлённо на него посмотрел, и он сказал Джованни принести раму. Тот сорвался с места и вскоре принёс красивую позолоченную раму с несколькими тонкими пластинами дорогого венецианского стекла, которую они явно заказали точно под мою картину. Размер полосок стекла, очень дорогого и качественного меня удивил, они здорово потратились на этот подарок.

— Благодарю вас, всех троих, — низко поклонился я им, не как дворянин, а как их ученик и они это прекрасно поняли.

Затем они помогли мне вставить картину в раму и я, обернув её в ткань, повез сдавать заказчице, которая только что меня не грызла по ночам, выпытывая, что я такого рисую, что пропадаю днём и ночью. Я молчал, чем злил её ещё сильнее.

Когда я вернулся во дворец дожа, уже окончательно стемнело. Венеция за окнами тонула в чёрной воде каналов и дрожащем свете редких фонарей, а из дальних залов дворца доносились приглушённые голоса слуг и звон посуды. Я нёс картину сам, никому, не доверив её даже на короткий переход от лодки до своих покоев, и лишь когда двери за мной закрылись, отрезая от охраны и Бернарда, я позволил себе облегчённо выдохнуть.

Анна ждала меня. Она сидела у открытого окна, поджав под себя ноги, с книгой в руках, но едва увидела у меня большой свёрток, окутанный в ткань, как сразу захлопнула её и вскочила на ноги.

— Наконец-то! — возмущённо заявила она, быстрым шагом подходя ко мне, — я уже начала думать, что ты решил умереть в мастерской Беллини.

— После того, как ты чуть не разорила меня своими вчерашними и позавчерашними покупками? — устало ответил я, осторожно ставя картину к стене, — нет уж, жить я теперь буду долго, но очень экономно.