Ночной Аукцион. Том 1
Глава 1
В ночь на первое ноября ручка сдала мне своего хозяина.
Без пяти одиннадцать вечера, тридцать первого октября, мне на стойку поставили царское серебро.
Принёс его мужик в шапке-петушке. Такие я в последний раз видел году в двухтысячном на пацанах, которые меняли у нас во дворе картриджи для «Денди». Подстаканник он придерживал пальцем, будто тот мог сбежать.
— Царский, — с напором заявил он, словно я уже спорил. — Бабка до войны покупала. Серебро. Меньше десяти тысяч рублей не отдам.
Я взял подстаканник. Тяжёлый, чернёный, на боку Кремль и спутник над звездой. Я его перевернул. На донце мелко стояло: «МНЦ» и «Ц. 2 ₽ 40 к.».
— Это нейзильбер, Кольчугинский завод, семидесятые годы, — поправил я. — По-простому мельхиор. Вот маркировка сплава: МНЦ. И советская цена на донце: два рубля сорок копеек. Спутник тоже намекает: до войны спутники над Кремлём не летали. Могу выставить на комиссию за семьсот.
Мужик посмотрел на донце, потом на меня, потом опять на донце. Так смотрят на чек в «Пятёрочке», когда на кассе пробили дороже, чем на ценнике.
— Бабка говорила — царский, — упёрся мужик.
— Бабка вас любила и не хотела расстраивать, — не уступил я с самым серьёзным лицом. — Семьсот.
На «семьсот» дёрнуло зуб, будто это его оценили в семьсот, и серьёзное лицо далось мне совсем легко.
Мужик забрал подстаканник и ушёл. За десять тысяч он его и на «Авито» за пять лет не продаст.
Меня зовут Максим Беляев, мне тридцать четыре, и пятнадцать лет из них я говорю людям, сколько на самом деле стоят их вещи. Люди этого не любят. Зуб тоже не любил: верхняя шестёрка слева опять ныла с обеда.
Без двадцати двенадцать звякнул колокольчик над дверью.
Вошёл мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке. На рукаве темнело свежее пятно машинного масла, которое он пытался оттереть и только размазал. Он положил на стойку паспорт, а на паспорт — футляр.
— Мне нужно восемь тысяч сегодня ночью, — сказал он. — До утра ждать не могу.
По паспорту он был Антон Сергеевич, тридцать шесть лет. В футляре лежал «Паркер Дуофолд»: чёрный глянцевый корпус, золотая отделка, толстый и солидный. Таким только договоры на миллионы подписывать.
— Отец дарил, — добавил Антон Сергеевич. — «Газель» у меня на штрафстоянке, сегодня забрали. А к семи мне на развоз. Не выйду — возьмут другого.
Отцовский подарок сдают, когда других вариантов уже нет. За годы работы я это хорошо усвоил. Усвоил и другое: «нужно сегодня ночью» говорят двое — у кого беда и у кого вещь чужая. За чужой утром приходят хозяин с участковым, и восемь тысяч уходят из кассы вместе с ручкой. Паспорт он выложил раньше футляра — это в его пользу. Только паспорт говорит, кто принёс, а не чья ручка.
Я открутил колпачок. Перо золотое, «18K 750», родное: такое и ставили на эту модель. Колпачок я повертел под лампой. Из-под нижнего конца клипа — зажима, которым ручку цепляют за карман, — выглядывал край узкой полоски, темнее и глянцевее, чем вокруг: старый клип сидел на миллиметр ниже и годами закрывал это место от пальцев. Нынешний был новый и блестел заметно ярче остальной отделки. Стрелу на нём сделали похожей, паркеровской, — на это и расчёт: увидишь знакомую стрелу и дальше не смотришь.
— Клип меняли. — Я показал Антону Сергеевичу колпачок. — Видите полоску? Там стоял родной. Этот чужой и сидит выше. Перо родное, золото. Если ждать покупателя, ручка стоит двадцать тысяч. С родным клипом было бы тридцать. Магазин купит её у вас прямо сейчас за восемь тысяч.
Он смотрел на полоску, не на меня.
— Родной. Отец так и дарил. — Он поднял на меня глаза. — Восемь тысяч. Мне столько и надо.
Я набрал Ларису Геннадьевну Соколову, хозяйку комиссионки на Ильича, где я пятый год сижу ночным приёмщиком, и назвал цену выкупа и цену продажи. Ночью Лариса выкупает, не видя вещи, по одной моей оценке. Я так и представлял её на кухне: стрижка цвета «баклажан», очки на цепочке, дорогой маникюр, кофта с катышками и калькулятор.
— Выкупай за восемь, продавай за двадцать тысяч, — согласилась она. — Продашь сегодня — две тысячи твои.
Две тысячи. Это пломба. В клинике на Калинина мне по-соседски обещали поставить её за эти деньги, без снимка. Больше не придётся глушить боль таблетками. За вечер я разжевал уже вторую из пачки за сто двадцать рублей.
— А до «Паркера» кто был? — спросила Лариса.
— Царь с подстаканником за два рубля сорок копеек, — ответил я.
— И ладно, — вздохнула Лариса. — Если опять холодильник гудит — стукни по правой стенке. И лампу в витрине выключи: на ночь хватит той, что над кассой.
И отключилась, не попрощавшись. Лариса разговаривает так, будто за каждое слово платит из своего кармана.
После аптеки у меня осталось 2 820 рублей. Хозяйка комнаты к десятому ноября ждала восемнадцать тысяч. На прошлой неделе она дважды упомянула племянника из Серова, которому «очень нужна комната». Дважды — это уже не намёк. А Лариса ещё вечером предупредила: не вытянем ноябрь — комиссионку закроет.
«Сегодня» у Ларисы кончается утром, когда она открывает дверь своим ключом. Антон Сергеевич ждал у стойки и не торопил. У меня было девять часов, чтобы найти человека, которому посреди ночи нужен «Паркер» за двадцать тысяч.
Верх бланка выкупа Антон Сергеевич заполнил сам: фамилию, адрес — крупным наклонным почерком, с «д», у которой хвост закручен назад. Опись я составлял принесённым «Паркером», чтобы заодно опробовать перо. Часы над кассой показывали две минуты первого.
«Ручка перьевая Parker Duofold, перо — золото 750-й пробы, клип заменён. Выкуп — 8 000 ₽».
Перо шло мягко, оставляя ровную синюю линию. Я поставил точку — и под моей строкой проступила ещё одна. Тоже синяя, но почерк не мой: наклонный, крупный, с той самой закрученной «д»:
«Клип сломал сам, когда уронил ручку. Поставил китайский».
«Это ещё что такое?» — подумал я.
По рукам прошёл холодок, как бывает, когда в пустом магазине за спиной звякает колокольчик, а там никого.
Первым делом я подумал про чернила: бывает, старые проступают с оборота. Перевернул бланк — оборот чистый. Потом подумал про копирку. Копирки не было: бланки Лариса печатает на принтере, пачкой. Может, это написал Антон Сергеевич? Но с тех пор как я начал опись, бланк лежал передо мной. Я держал его за край, а Антон Сергеевич стоял в метре от стойки, засунув руки в карманы.
Как появилась надпись, я не понимал. Зато понимал, что она значит. Про замену клипа Антон Сергеевич знал — вот, его же почерком, — а мне сказал «родной». Отцовский подарок он уронил и сломал сам: в таком и себе признаться неохота, не то что приёмщику. Краденое не чинят: кто сбывает ручку сразу после кражи, китайский клип на неё ставить не станет. Так что на вора Антон Сергеевич, по моему опыту, не тянул.
Я развернул бланк к нему. У меня клиент читает всё, что написано, до подписи. Иначе потом полгода ходит и доказывает, что его обманули.
— Вот тут у вас написано. — Я ткнул пальцем в строку. — Прочитайте, пожалуйста.
Он прочитал. Потом прочитал ещё раз. Лицо у него посерело. Антон Сергеевич вытащил руки из карманов, но за бланком не потянулся.
— Это мой почерк, — тихо признался он. — Я этого не писал. Я это думал. Пока вы колпачок крутили.
Он с опаской смотрел то на меня, то на «Паркер» у меня в руке.
— Заберите её, — попросил он. — Восемь тысяч, и всё. Не хочу, чтобы она про меня ещё что-нибудь написала.
Расписался он ручкой на верёвочке, которую Лариса когда-то унесла из Сбербанка. К «Паркеру» он больше не притронулся. Деньги пересчитал два раза, у двери оглянулся — на ручку, не на меня — и вышел.
Колокольчик ещё качался, а я уже взял чистый лист. Надо было проверить, повторится ли это со мной.
Акт сдачи смены я пишу Ларисе каждое утро. В нём мы договариваемся, в каком состоянии я передаю ей магазин. Я сдаю, она принимает, внизу две подписи. Лариса складывает акты в папку и никогда их не читает. Я приготовил такой акт и вывел «Паркером»: «Оборудование передаю без повреждений».