Лариса записала итог в тетрадку, обвела строчку ручкой и только тогда подняла голову.
– Тридцать две тысячи не хватает, – сообщила она.
– На кредит‑то хватает, Лар? – спросил я.
– На кредит хватит, – ответила Лариса. – Остальное – моё дело.
Своих денег я ей и не предлагал, знаю я Ларису. Что заработал магазин, она возьмёт, а моё отодвинет, да ещё и обидится, что её пожалели.
– Это что, тоже на комиссию? – Лариса кивнула на молоток.
Она глядела сквозь его плашку и видела просто молоток с латунным ободком.
– Наоборот, – возразил я. – Он сам будет приносить комиссию. Целый год, пока Аукциона в городе нет, у дверей нашего Дома будут свои ночные торги. Продаёт кто хочет, а хозяину торгов – комиссия. Рублями, через твою кассу, как всякая комиссия.
– Через мою витрину, значит. – Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке. – А дверь чья?
Весь ноябрь я водил через Ларисину витрину деда Грачёва с её позволения, а остальных – под ворчание. Только спрашивала она сейчас не о том, кого пускать. Она спрашивала, что ей с этой двери причитается, и одним словом тут было не отделаться.
– Твоя, тут и спорить нечего, – ответил я. – И хозяину двери, через которую пришёл продавец, с любой продажи – пятая часть комиссии.
– А комиссия какая? – тут же спросила Лариса.
– Десятая, – назвал я.
– Комиссию – пятнадцать процентов, – возразила Лариса. – Пятая часть от десятой, Беляев, – это не доля. Это чаевые.
Про магазин Лариса уже не вспоминала, теперь она торговалась за свою дверь. Что комиссия уйдёт мимо магазина, хозяину торгов, она приняла без звука и взялась за ставку, потому что с пятнадцати процентов и пятая часть выходила больше. Торговаться с Ларисой – одно удовольствие, особенно когда она против тебя.
– Двадцать процентов магазин берёт за работу, – напомнил я. – Держит вещь на полке или ведёт её за хозяина. Этой ночью я от магазина вёл сундук, гармонь и «Феликса», вот твои двадцать и лежат. А на моих торгах продавец ведёт свой лот сам и деньги получает той же ночью. Магазину там делать нечего, Лар. Десятая – хозяину торгов, за то, что он за любой лот отвечает.
Лариса ни разу меня не перебила. Логика‑то была её собственная, только говорил её я. Уступать она не собиралась, но и спорить не стала.
– Дом твой – ты и решай, сколько брать, – рассудила она. – Определишься – тогда и поговорим про мою дверь.
Не выходя из‑за прилавка, она набрала хозяина помещения.
– Это Соколова, – сказала Лариса в трубку. – Кредит закрываю сегодня, весь, в обед буду в банке. Остаток по аренде – десятого. – Там, похоже, начали торговаться. – Нет, не раньше. В декабре к Новому году разбирают всё подряд, вы же знаете. – Она послушала ещё, и лицо у неё помягчело. – И вам того же. Десятого.
Весь разговор – ни одной просьбы. Лариса положила телефон и обернулась.
– Десятого, – повторила она теперь уже мне и унесла деньги в подсобку, к сейфу.
Так у Ларисы появилось десятое. Но доля её двери могла прийти только с торгов, а день торгов я ещё не назначил.
Без двадцати десять дверь открылась, и на пороге встал Ветров, высокий, в тёмном костюме без галстука, с тонким портфелем под мышкой и с гипсовой пылью на манжете. Дальше коврика он не ступил, потому что дело у него было ко мне, а не к магазину. Я вышел к нему с Молотком в руке. Без присмотра я и простую вещь на прилавке не оставлю, не то что эту.
– Остаток за «Смену». – Ветров протянул мне конверт. – Теперь мы квиты.
– Принято. – Я убрал конверт во внутренний карман. Эти деньги Ветров был должен мне лично, к Ларисиной кассе они отношения не имели.
А смотрел Ветров уже на Молоток. Другой из одного любопытства хоть пальцем, да тронул бы, а он дочитал плашку до строки «Держит: Дом быта (Беляев)», на ней и остановился и руки так и не протянул.
– Вы скорее отдали бы его «Ладье», чем вошли к нам, Герман Львович, – спросил я напрямик. – Почему?
– Отец сорок лет держал Молоток, – ответил Ветров. – Что это значит, не говорил: «Возьмёшь – узнаешь». Торги у его дверей я видел. А чего они стоили ему самому, не знаю. И вслепую не возьму.
Пока он говорил, я снова разглядывал рукоять, только уже не так, как час назад на крыльце, а так, как ищу на вещи руки, которые держали её до меня. Свежие, этой ночи, лежали сверху, Хранительницы и мои. А под ними проступала одна старая мужская ладонь, и большой палец у неё приходился как раз туда, где дерево светлее.
– Вот тут, под большим пальцем, след отцовский. – Ветров поправил манжету. – Узнаете, чего это стоит, – скажите мне.
– Скажу, когда узнаю, – ответил я. – Год у меня есть.
Ветров кивнул и пошёл к остановке.
Лузгин явился в десять, когда Лариса как раз вернулась к прилавку. Кожанка поверх олимпийки, в руке пакет.
– Принимай, Беляев, – объявил Лузгин и подмигнул Ларисе: – Моя первая вещь через твой прилавок, Ларис. Честно купленная.
Он вытряхнул из пакета старую подушку в цветастом ситце, с пером, торчащим из угла, и над ней тут же повисла плашка:
Предмет: подушка.
Свойства предмета
Что делает: кто на ней уснёт, тому приснится ответ. Не на тот вопрос, что он задавал.
Зарок: утром перескажи сон первому, кого встретишь. Не перескажешь – станет простой подушкой.
Вторая цена: 4 очка.
Чудес на этом прилавке за ноябрь перебывало немало, но такой скромной и такой вредной вещи я ещё не встречал. Подушка мне понравилась сразу.
– С узлом белья на барахолке взял, – доложил Лузгин. – Сам на ней спал, так что за свои слова ручаюсь.
– Подушки б/у не принимаем, – отрезала Лариса. Старую подушку с пером из угла я на её месте тоже в приёмку не взял бы.
– Так я не тебе, Ларис, – отмахнулся Лузгин. – Ему.
– Сам сказал, что прилавок мой, – напомнила Лариса. – Через мою кассу – значит, мне.
Уж на что Лузгин на барахолке торгуется со всем, что дышит, а тут только развёл руками и оглянулся на меня.
– В опись я её не беру, – вмешался я. – Беру на проверку.
– Подушку‑то как проверяют? – не поняла Лариса.
– На ней спят, – объяснил я.
Лариса подумала и поставила своё условие:
– В опись магазина ношеное не пойдёт. Проверишь – пусть лежит в подсобке ночным лотом. В пакете. И чтоб я её не видела.
– В пакете, – согласился я.
Тем более что проверять её надо было сном, а о сне я мечтал с пяти утра.
– А комиссия‑то какая будет? – спохватился Лузгин, уже застёгивая кожанку.
– Вечером скажу всем сразу, – ответил я. – Приходи на Победы, к семи, адрес скину.
С крыльца я позвонил Жеке Шестакову и Валентине Петровне Гороховой, скорнячке из «Мехов» в Доме быта, и попросил Жеку привезти её и Савву к семи на «девятке». Собирать своих я решил у себя на Победы. До пяти я сплю, в полночь мне на смену, а разговор на пятерых лучше вести за пельменями. Да и не дело это – делить доли дверей, сидя у одной из них. Магазин Ларисин, она мне это только что сказала, а «Меха» – дверь Валентины Петровны.
В газетном киоске у трамвайной остановки я купил дешёвый калькулятор в запаянной упаковке.
Телефон для силы «Феликса» не годился. Годись он, сила давно легла бы в него, как когда‑то сила «Смены», а она всё ещё ждала. И своей счётной вещи у меня отродясь не водилось. Да и к чему она, если считаю я в уме, а на прилавке стоит Ларисин калькулятор? Упаковку я вскрывать не стал и убрал покупку во внутренний карман, к конверту. Легла ли в калькулятор сила, покажет первый счёт на нём, но по зароку «Феликса» считать можно только при обеих сторонах сделки.
К одиннадцати я был дома, натянул на подушку Лузгина свою наволочку и уснул, едва коснувшись её головой. И сквозь сон ещё прикидывал, не уступить ли Ларисе и не брать ли с продажи пятнадцать процентов вместо десятой части.