Проснулся я в пять, для ночного приёмщика самое утро, хотя за окном моей комнаты на Победы уже густели сумерки и во дворе горели фонари.
Сон я помнил весь, до последней мелочи, а у меня от сновидений и обрывка никогда не оставалось. Пересказать его надо было первому, кого встречу, иначе подушка станет простой и Лузгину нечего будет нести на торги. Я сложил диван, вышел в коридор и только тут сообразил, кто сейчас окажется первым.
Хозяйка, кто ж ещё. В халате с драконами она сидела на своём табурете у кухонного окна и грызла карандаш над сканвордом.
– Хозяйка, мне сон приснился, – начал я. – Его надо кому‑нибудь рассказать, а вы первая.
– Ну, – разрешила хозяйка, не поднимая головы.
Жилец рассказывает квартирной хозяйке сны – глупее положения у меня давно не было. Но выбирать не приходилось.
– Будто стою я на приёмке и взвешиваю на весах собственную комиссию, – рассказал я. – Хочу узнать, сколько брать. А стрелка, представляете, вместо числа встаёт на слово. «Коромысло».
– Как? – Хозяйка подняла голову. – По буквам.
Я продиктовал. Она пересчитала клетки карандашом, вписала слово и прочла вслух вопрос:
– «Перекладина рычажных весов», девять букв. Неделю стояло.
Про сон она не спросила ни слова. Отгадку взяла, а в сны, похоже, не верила и верить не собиралась.
Вот и приснился мне ответ, только на хозяйкин сканворд! Сколько брать комиссии, решать мне всё равно предстояло самому. Зато силу подушки Лузгина я, выспавшись на ней, теперь знал не понаслышке. А вот откуда она взялась, знал по‑прежнему только с его слов.
– Вечером ко мне придут люди по работе, – предупредил я. – Человек пять.
– Это какая у тебя по вечерам работа? – прищурилась хозяйка.
– Приёмка. Сдатчик днём сам на работе, а сдать хочет вечером, – объяснил я. – Ужин с меня, на всю кухню. Вам первая тарелка.
Гармошку хозяйка видела ещё утром, когда я пришёл с ней под мышкой и с чужой подушкой в пакете, и тогда только поджала губы. Теперь она молча смотрела, как я выкладываю на стол пять пачек пельменей из магазина внизу, и пересчитала их, как клетки сканворда.
В фонарике моего телефона жила сила старого фонаря. Кто давно не заходил, тот заходит на его свет в окне, а дома я эту силу ещё не испытывал. Сегодня гости придут и так, и пельменей хватит на всех, кого бы ни привёл свет, так что лучшего вечера для пробы не найти. Включу фонарик на четверть часа, до своих, и к семи погашу.
Без четверти семь я прислонил телефон к раме, фонариком в стекло, и включил. Свет лёг на окно, и не успел я усомниться, будет ли от него дома толк, как тень от хозяйкиного карандаша на сканворде закачалась, будто от живого огня, хотя рука у неё не дрожала.
– Электричество, что ли, экономишь? – поинтересовалась хозяйка.
– Маяк зажёг, чтобы гости мимо не прошли, – ответил я и поставил воду.
Зарок велел не выпроваживать того, кто зайдёт на этот огонёк. А вот кого он приведёт, я понятия не имел.
В семь позвонили в дверь. Жека, с вечной жвачкой за щекой, привёз Валентину Петровну, маленькую, круглую, с сантиметром на шее, будто из мастерской, и Савву, своего приятеля, с отвёрткой за ухом. Следом поднялся Лузгин. Хозяйка пересчитала их со своего табурета, и лицо у неё было такое, что на четверых её терпения ещё хватит.
– Ну, деточка, показывай, где у тебя тут приёмка. – Валентина Петровна уселась во главе стола.
Те, кого я звал, пришли с делом, и разговор у них начался ещё на лестнице. Мне же и подсесть к ним было некогда. Вода под первый заход только закипала, шумовку из рук не выпустишь, хозяйка требовала не брызгать на её плиту, и про фонарик на окне я забыл начисто.
И тут под рукавом ёкнула «Амфибия», а секундная стрелка встала и снова пошла. А ведь все, кого я звал, уже были на кухне.
Телефон на подоконнике всё ещё горел. Я погасил его сразу, только толку от этого было мало. Кто успел увидеть свет, тот придёт и так. Прятаться от того, о ком предупредили часы, мне нельзя, и открывать я пошёл сам.
Денис Кочетов, большой и рыжебородый, стоял на пороге и занимал собой весь проём, так что лестницы за ним видно не было.
– Иду из гаража, а у тебя окно светится, – признался Денис. – Дай, думаю, проверю, живой ли.
Я не видел его с того дня, когда он хлопнул меня по плечу на крыльце Дома быта, и обрадовался так, что чуть не уронил шумовку.
– Заходи, – пригласил я. – Пельмени на подходе.
Денис боком протиснулся на кухню, и там сразу стало темнее.
Сесть он не успел, как позвонили снова. Шумилов, плотный, в свитере с оленями, стоял на площадке и улыбался так, будто его тут ждали с утра.
– Беляев! – обрадовался Шумилов на весь подъезд.
– Ты‑то как меня нашёл? – спросил я.
– А я искал? – удивился Шумилов и сам задумался.
На кухне он обошёл всех с рукопожатием, Валентине Петровне пожал руку двумя своими и всякому громко сообщил, как рад его видеть. Соседи за стеной его воодушевления не разделили и тут же постучали. Хозяйка зыркнула на стену, и стук прекратился.
– Слышь, Макс, – позвал Жека, жуя у окна. – А Ромыч‑то внизу, на лавке у подъезда. Я его ещё когда парковался видел, думал – обознался.
Ромыча не звали ни я, ни Жека. Но Жека открыл форточку и замахал, и через минуту в дверях стоял Роман Пичугин, Ромыч, самый тихий человек в нашем Доме, а из кармана у него торчала детская варежка с зайцем.
– Здравствуйте, Максим, – негромко сказал Ромыч. – Я сам не знаю, зачем пришёл. Звонить в дверь было неловко, без дела‑то.
– Дело как раз есть, – заверил я. – Садись.
И, как нарочно, в восьмом часу с учёбы вернулся Гоша Зырянов, первокурсник, мой сосед по коммуналке.
– Ещё один! – простонала хозяйка, не оборачиваясь.
– Я тут живу, – обиделся Гоша.
Теперь нас на кухне было десять, если считать хозяйку, а хозяйку попробуй не посчитай. Пар от кастрюли поднимался к потолку, окно запотело, Шумилов через весь стол рассказывал что‑то Денису, Жека спорил с Лузгиным про бензин, и от гула позвякивала крышка. А хозяйка сидела у окна, прижав пальцы к виску.
– Беляев, – проговорила она тихо и очень отчётливо. – Ты сказал, человек пять.
– Сказал, – согласился я. – Остальные, видать, сами на пельмени пришли.
– Голова у меня от твоей работы трещит, – отрезала хозяйка. – Гости твои – вот ты их и выводи.
Только выводить я никого не мог. Кто пришёл на огонёк, того выпроваживать мне не позволяет зарок фонаря, а откажу хозяйке – останусь без кухни, и совету сидеть будет негде. Спорить с ней на её же кухне – занятие для жильца с собранным чемоданом. Я положил на тарелку первые пельмени, полил сметаной и поставил перед ней.
– Первая – вам, как обещал, – напомнил я.
– Ты мне зубы пельменями не заговаривай. – Хозяйка отодвинула тарелку. – Ты мне ещё на гармошке своей сыграй, для полного счастья.
Вот и попросили. А зарок у моей гармошки короткий. Попросят сыграть – играй, и даром, откажешь – станет простой гармошкой, и каким тоном просили, зароку всё равно.
Я отставил шумовку и пошёл в комнату, где у дивана стояла гармошка, рядом с рюкзаком, в котором лежал Молоток. Когда я вернулся с ней на кухню, Валентина Петровна подняла бровь и переглянулась с Жекой. Что в гармошке теперь сила проданной гармони, я никому не говорил.
– Я ж пошутила, – опешила хозяйка.
– А я нет. – Я сел на табурет у плиты и растянул мехи.
Песню я знал одну, «Ой, мороз, мороз», её и сыграл, путаясь левой рукой в басах. Играл плохо, зато честно, и смотрел на одну хозяйку. Отпустит её или нет? На первой же строке пальцы её оторвались от виска, на второй она опустила руку на колени и так и сидела, глядя в запотевшее окно, и морщиться перестала.
А Валентина Петровна, сидевшая напротив, перестала растирать пальцы, исколотые за жизнь скорняжной иглой, и уставилась на них. Они больше не ныли. Она поняла отчего и промолчала. Гоша поднял телефон и стал снимать для общаги, и по его лицу было видно, что подпись под видео мне лучше не читать.