И первой эту графу заполнила женщина, которая вообще ничего сдавать не собиралась. Вошла она в десять минут десятого, с мороза, в пуховом платке поверх шапки и с клеёнчатой хозяйственной сумкой, и сразу прижалась к батарее боком.

– Можно я погреюсь? – попросила женщина. – К сыну приехала, с Елизавета, с другого конца города, а он на работе. Ключ‑то у него, а я на остановке чуть не примёрзла.

Плашку у неё в сумке я разглядел сквозь клеёнку. Яркую, только утонувшую в вате и газетах, которыми там всё было переложено. Любопытство меня, конечно, разбирало, только не читать же её, уткнувшись носом в чужую сумку, пока человек греется у батареи.

Глаза мои нет‑нет да и возвращались к сумке, женщина это заметила и смутилась.

– Игрушки ёлочные, мамины, – призналась она. – Сыну везла, а он говорит, у них пластик, не бьётся. Вы такое покупаете?

– Покупаем, – подтвердил я. – Можно поставить на торги в ночь на пятое декабря, тогда деньги в субботу, хоть на карту. А можно продать магазину сейчас. Сразу, но меньше.

– Мне бы сегодня отделаться, – вздохнула она. – Через весь город я это стекло обратно не повезу.

Она выставила коробку на прилавок, и Лариса приподняла верхний слой ваты. Там лежали шишки, сосульки, домик с заснеженной крышей и сова на прищепке, всё пятидесятых годов, с той облезлой серебрянкой, по которой их узнаёшь на любой барахолке. Раскладывать мамины игрушки по прилавку поштучно, да ещё у дочери на глазах, мне показалось не по‑людски, и Лариса оценила коробку целиком.

– Две пятьсот за всю, – предложила Лариса.

Женщина согласилась так быстро, будто боялась, что Лариса передумает. Пока выписывалась квитанция, она гладила опустевшую сумку и рассказывала, что мама игрушки берегла, а ей самой ёлку ставить некуда, у неё кот. Продавать мамино при чужих было неловко, но везти назад – ещё хуже.

– Откуда о нас узнали? – Лариса держала ручку над новой графой, и я тоже навострил уши.

– Ниоткуда, – удивилась женщина. – Мимо шла.

Так Лариса и записала. Женщина ушла к остановке налегке и на крыльце расправила плечи.

– Одну – на торги, – сказал я, когда за ней закрылась дверь. – Остальные к Новому году на полку. Вон ту, в газете с краю, не разворачивай, её я посмотрю сам.

– Как подушку Лузгина? В пакете, и чтоб я её не видела? – уточнила Лариса.

– Можно и без пакета, – разрешил я.

Ещё через четверть часа к крыльцу подкатил белый фургон с ржавыми порогами, и по витрине проплыла синяя надпись «Куплю дорого. Деньги сразу». Смотрелся он у комиссионки как конкурент, заехавший по‑соседски занять соли. Эдик выпрыгнул из кабины, поправил кожаную кепку и распахнул задние двери.

– Уважаемый, глянь, пока я вниз не укатил! – крикнул Эдик, мотнув головой туда, где ниже по Ильича у остановки стояла скупка.

В фургоне громоздились коробки из чьей‑то кладовки, с кастрюлями, банками, чугунной мясорубкой и лыжными ботинками с загнутыми носами. Плашка над одной коробкой была до того бледная, что я поначалу принял её за пар от своего дыхания. Раздвинув кастрюли, я вынул медную турку с деревянной ручкой, чёрную от чужого кофе. Спящую вещь обычно по сараям ищешь, а эту мне к самому крыльцу подвезли.

– Турку беру, – решил я. – Остальное вези, куда вёз.

– Турку? – Эдик почесал под кепкой. – Уважаемый, там мясорубка «Родина», ей сносу нет!

– Вот пусть и едет вниз, раз ей сносу нет, – отозвался я.

Лариса открыла кассу и отсчитала Эдику деньги.

– Деньги сразу? – хмыкнул Эдик.

– Сразу, – подтвердила Лариса.

И Эдик укатил вниз по Ильича, а турка со своей бледной плашкой встала на полку магазина. По дороге домой я сделал крюк к Дому быта и оставил сапожнику Грише левый ботинок, задник которого он обещал мне растянуть ещё осенью. В такой мороз я всё равно хожу в зимних. Дома меня хватило на полсковородки жареной картошки, а потом усталость своё взяла, и проснулся я уже в шесть вечера.

* * *

В половине первого ночи звякнул колокольчик, и вошёл мужчина с ключами от машины на пальце. Куртка у него была нараспашку, так выскакивают из тёплой кабины на минуту, а ключи он крутил не переставая.

– Командир, сигареты есть? – спросил он с порога.

– Это комиссионка, сигарет не держим, – ответил я.

Мужчина обвёл глазами полки с хрусталём, сервизами и чужими самоварами. Ошибиться ночью немудрено, лампа над кассой светит в окно, ну чем не круглосуточный ларёк, и я бы на такой свет тоже свернул.

– Из Кольцова еду, пассажира на Уралмаш привёз, – объяснил таксист, будто извинялся, что спутал нас с ларьком. – А вы, значит, покупаете?

– Покупаем, – кивнул я.

Он сбегал к машине и вернулся с кепкой. Серая, твидовая, из восьми клиньев, с пуговкой на макушке, а козырёк лоснится.

– Батина, – сказал таксист. – Батя снабженцем был на Вторчермете, его в любой кабинет пускали. Месяц в бардачке катается. И выбросить жалко, и носить не моё.

А плашка над кепкой висела яркая и чёткая:

Предмет: кепка.

Свойства предмета

Что делает: кто в ней, того все принимают за своего. Не дольше трёх минут подряд, потом засыпает. Когда включиться, решает сама, и нечасто.

Зарок: самому не говорить «я свой». Скажешь – уснёт насовсем.

Вторая цена: 8 очков.

Прочёл я её дважды и виду не подал только потому, что шёл торг. Кепка не грела, не лечила и ничего не искала. Она делала человека своим! В советские годы снабженцу с ней цены бы не было. Ему трёх минут хватило бы, чтобы войти к директору базы чужим, выбить фонды и выйти лучшим другом.

– Могу поставить её на торги в ночь на пятое, – предложил я. – Тысяч двадцать за неё дадут. Деньги в субботу.

– В субботу я с шести утра в Кольцове, – отмахнулся таксист. – Какие торги, командир.

– Тогда магазин купит её сейчас, – сказал я. – За десять тысяч.

Ночью магазин платит столько, сколько скажу я. Таксист поднял брови. Рассчитывал он, видно, рублей на пятьсот, и то если повезёт.

– Десять? За батину кепку? – Таксист даже ключи крутить бросил. – Ну батя. И тут пролез.

Деньги он сунул во внутренний карман, крутанул ключи и уехал в своё Кольцово. Сигарет так и не купил, а что продал, так и не узнал.

Колокольчик снова звякнул около часа. Первым ввалился Серый, с картонной коробкой в обнимку и с инеем на щетине. Он ходит по частному сектору и несёт оттуда всё, что звякает. Следом налегке шагнул Жека Шестаков, красный с мороза. «Девятку» он бросил у крыльца, а коробку тащил Серый, потому что спина у Жеки после тридцатой ночи так и не прошла.

– Слышь, Макс, к Сене на Калинина съездил! – доложил Жека с порога. – Сеня согласен, будет лоты на торги принимать. Уже полку под них освобождает.

– Значит, и с Калинина лоты пойдут, – обрадовался я.

– Таз принёс, медный, под варенье. – Серый брякнул коробку на прилавок. – Лист сейчас напишу.

Писал Серый при мне, крупно и с нажимом, и лист сошёлся с тазом до последней вмятины. Пока я писал квитанцию, Жека углядел на прилавке кепку, которую я ещё не убрал.

– О, кепарь! – обрадовался Жека и сгрёб её с прилавка.

Глаз оценщика тут же показал мне над его ладонью втрое больше второй цены. Своего человека кепка, получается, нашла в первую же ночь. А Жека читал плашку про себя, шевеля губами, как первоклассник над букварём, и, дочитав, пожал плечами.

– Делов‑то. – Жека нахлобучил кепку на макушку.

Про число я ему пока говорить не стал.

Серый тем временем изучал квитанцию, всю, от шапки бланка до моей подписи. Сложил её вчетверо, спрятал во внутренний карман и только тогда повернулся к Жеке.

– А стольник? – напомнил Серый.

Стольник Жека проспорил ему ещё на тридцатой ночи и с тех пор страдал на этот счёт завидной забывчивостью. Он набрал воздуху для ответа, и тут у Серого переменилось лицо. Серый прищурился, словно узнал Жеку через улицу, а через секунду заулыбался.