– Слышь, – протянул Серый. – Ты ж наш. С района.

– С какого? – опешил Жека.

– С нашего! – возмутился Серый, будто его спросили, какого цвета снег. – Какой стольник, ты чё. Свои ж люди.

Сколько я знаю Серого, он никому даже десятки не простил. А тут ткнул Жеку кулаком в плечо, вытащил сигареты и протянул ему пачку.

– Ты, Макс, пацана не обижай, – наказал мне Серый. – Он наш.

– Не обижу, – пообещал я. – Пусть только стольник отдаст.

– Какой стольник, свои ж! – отмахнулся Серый.

Жека сиял, как начищенный самовар, и по лицу было видно, как ему хочется сказать «я свой» и каких трудов стоит промолчать. Кепка, между прочим, и на меня действовала. Но Жека мне и без неё свой, так что разницы я не почувствовал. Отпущенное кепке время я засекал по часам над кассой. Секундная стрелка прошла круг, второй, пошла на третий.

Серый моргнул на третьем круге и спрятал пачку. Кепка затихла до следующего раза.

– А стольник когда? – поинтересовался Серый.

– Ты ж простил! – завопил Жека.

– Свой, свой, а стольник гони, – отрезал Серый.

– Да я ж… – начал Жека и осёкся на полуслове. – Мне ж говорить нельзя!

Серый поднял глаза на плашку над Жекиной кепкой, дочитал её до последней строки и всё понял.

– Баран, – подытожил Серый.

Включилась кепка как раз на «А стольник?». Как она выбирает свою минуту, я не знал, но выбрала она в самую точку.

Жека стянул кепку и положил на прилавок осторожно, будто горячую.

– Ладно, Макс, клади на полку, – вздохнул Жека.

Я придвинул кепку обратно.

– Не на полку, а тебе, – возразил я. – Десять тысяч.

– Слышь, чё, сколько⁈ – Жека вытаращил глаза. – За кепарь?

– За сколько магазин её взял, за столько и тебе, – ответил я. – Наценку Ларисе я из своих доложу. На торгах за неё вдвое дали бы, сам видел, что она умеет. Вон Серый до сих пор моргает.

– Не моргаю я, – огрызнулся Серый и моргнул.

Торги я помянул только для сравнения, а теперь нести туда кепку и не думал, раз своего она уже выбрала. Жека вывернул карманы на прилавок, а богатства в них оказалось негусто, ключ от гаража, три фантика и пять тысячных бумажек.

– Пять есть, – признался Жека.

– Остальные пять – с пятничных торгов, – назначил я. – Удержу из твоих денег на бензин.

Сомневался Жека недолго, только в затылке почесал.

– Меня гаишники за месяц больше обдирают, – рассудил он. – А в ней я им, глядишь, родня.

Про вторую пятёрку он, кажется, впервые в жизни решил, что промолчать надёжнее, и надел кепку обратно, теперь уже свою.

– А мой стольник, значит, в очереди после твоей пятёрки? – возмутился Серый, выходя вслед за Жекой.

Пять тысяч легли в Ларисину кассу. Две тысячи наценки я доложил из своих и записал продажу в тетрадку. Свой ты или нет, решают другие, а не ты сам. Болтливостью Жеку бог не обидел, а теперь придётся ему учиться держать язык за зубами, и кепка не простит ни одного «я свой».

В среду без десяти девять, когда в магазине никого, кроме меня, не было, вошёл Гриша, худой, усатый, в пальто поверх кожаного фартука, и поставил на прилавок мой левый ботинок.

– Беляев. Левый, – буркнул Гриша. – Носи.

Я тут же у прилавка его и примерил. Задник больше не тёр. Гриша довольно кивнул и ушёл к себе в мастерскую. Из нашего Дома он перешёл в «Ладью», а слово держит как держал и обещанное донёс сам, как раньше разносил готовое своим клиентам.

В девять пришла Лариса и первым делом раскрыла тетрадку, а я сунулся через её плечо посмотреть, кого туда за вторник занесло. Значились там восемь человек, и у пятерых в новой графе стояло «мимо шёл» или «мимо шла».

– Пятеро чужих за один день. – Лариса постучала ручкой по графе. – В ноябре я столько и за неделю не набирала.

Надежда Аркадьевна ещё в ноябре говорила, что вещи к держателю понесут в полной уверенности, что зашли по пути. В Ларисиной графе эта уверенность и называлась «мимо шёл».

Ниже моим почерком шла ночная строчка про кепку.

– Кепку за десять купил, за десять продал Шестакову, наценка с меня, – прочла Лариса и подняла глаза. – Жека? Десять тысяч?

– Пять уже в кассе, – подтвердил я. – Остальные в субботу, после торгов, из его денег на бензин.

Лариса покачала головой и обвела строчку.

– Твой Лузгин вчера полдня у меня над листами сидел, – сообщила она. – Половину цен перечеркал и ворчал, что за такие деньги у него на барахолке полряда купить можно. Просится в четверг на ночь, доделать. Пущу, но только в этот четверг и до двух.

– Предупрежу его, – пообещал я.

* * *

К утру четверга ударило минус двадцать восемь, в четверть девятого за окном ещё стояла темень. Звякнул колокольчик, и вошла женщина лет пятидесяти, в пуховике, с сумкой на локте. Часы она отыскала глазами ещё с порога, раньше, чем меня.

– Вы ведь до девяти? – спросила она, отдышавшись. – Скупка с десяти, а мне к девяти на работу.

Она поставила на прилавок серебряный подстаканник и положила рядом сложенный листок.

– Это из маминой пары, первый я туда неделю назад сдала, – объяснила женщина. – Второй хотела в обед туда же, там ведь деньги сразу. А по дороге на работу думаю, зайду спрошу. Скажите только, не продешевила я?

Листок оказался печатным бланком с чёрной ладьёй в углу, и чей это бланк, сомнений не было. Скупка ниже по Ильича принадлежит «Ладье». Расписка как расписка, продавец деньги за вещи получил, двадцать шестое ноября, и всего одна строка «Подстаканник, белый металл 875, 1 шт., 112 г – 8 400 ₽».

Восемь тысяч четыреста за сто двенадцать граммов – это по семьдесят пять рублей за грамм, так платят за лом. Скупка платит две трети того, что стоит само серебро этой пробы, а за работу не даёт ничего. Я взял второй подстаканник. Чернью по стенкам были выведены северный городок с луковками церквей, ёлки и олень, запряжённый в сани. Клеймо пробы на донце стояло советское, звезда и 875, а рядом клеймо фабрики «Северная чернь» из Великого Устюга, с шестёркой перед буквами – цифрой года. Впереди букв её ставили с шестьдесят девятого по семьдесят восьмой, значит, подстаканник семьдесят шестого года, и рисунок с этим не спорил. И делал Устюг такие подстаканники парами, на два стакана.

– По этой бумаге вы сдали не подстаканник. – Подсластить ей это известие мне было нечем. – Вы сдали сто двенадцать граммов серебра. Вам заплатили за граммы, а за вещь получат они, потом, у собирателей.

Женщина ничего не сказала, только посчитала что‑то на пальцах, и я дал ей досчитать.

– А пара сколько стоила бы? – спросила она.

– Шестьдесят пять тысяч, – назвал я. – Собиратель пару ищет, за пару и платит. А за один дадут около двадцати восьми.

Она пересчитала ещё раз, загибая пальцы, и злилась она не на меня, а на себя, оттого ещё сильнее.

– А я‑то радовалась, что сразу, – проговорила она.

А подстаканник у меня в руках тем временем показал свою плашку:

Предмет: подстаканник.

Свойства предмета

Что делает: чай в нём не стынет, пока за столом двое.

Зарок: не пить из него одному. Выпьешь один – уснёт.

Вторая цена: 5 очков.

Выходит, из маминой пары лет сорок пили чай вдвоём. Жаль, что сама женщина этой плашки не видит. Что подстаканник умеет, я напишу в листе для торгов.

– Можно поставить его лотом на торги в ночь на пятое, – предложил я. – Уйдёт около двадцати восьми, вам на руки двадцать пять с лишним, в субботу, здесь, через кассу. А можно продать магазину сейчас. Пятнадцать тысяч, деньги у хозяйки магазина в девять.

– Двадцать пять тысяч? За один? – Она глянула на расписку, где за первый стояло восемь четыреста. – Тогда два дня я потерплю.

В квитанцию на Ларисином бланке я вписал вещь с описанием, сдатчицу, дверь на Ильича, «на 5.12», условия продажи и строку «Лот ведёт по поручению: Беляев М.». Женщина прочла её дважды, водя пальцем по строчкам, и только тогда расписалась. После расписки из скупки уважения к бумагам у неё, видно, прибавилось.