– А первый я назад попрошу, – объявила она, пряча квитанцию в сумку. – Верну им деньги, пусть отдают.

– Скупка назад не отдаёт, – предупредил я.

– Посмотрим, – упрямо ответила она.

Удерживать её я не стал. Вещи мамины, ей и решать.

Без пяти девять пришла Лариса, а как увидела на прилавке подстаканник и бланк под ладьёй, так и встала, даже шарф не размотала.

– Из скупки и к нам? – удивилась Лариса. – Три недели скупка у остановки стоит, и вы первая, кто от них к нам пришёл.

Женщина забрала расписку, кивнула Ларисе, как старой знакомой, и убежала на работу.

Лист я писал уже без неё, как поверенный, а расписка всё не шла у меня из головы. Цену вещи ставит тот из чужих, кто первым возьмёт её в руки. Первый мамин подстаканник первой взяла скупка, второй – я. И чтобы такой расклад не остался счастливой случайностью, вещам надо попадать к нашей двери раньше, чем в скупку. Я дописал лист, сдал смену и поехал отсыпаться.

* * *

В ночь на пятницу со мной за прилавком сидел Лузгин, которого Лариса пустила до двух. Шерстяную шапку он так и не снял и засел над листами лотов основательно, как у себя на барахолке, – огрызок карандаша в руке, термос у локтя, рядом пакет пирожков с рынка. Дверь в подсобку стояла открытой, и с прилавка видна была полка с шестью лотами. Подушка Лузгина, таз Серого, два лота перекупщиков, которые днём приняла Лариса, игрушка в газете и подстаканник.

Молоток я вынул из рюкзака и положил к листам. Торги в ночь на пятое декабря, и за любой лот на них ручаюсь я как держатель, поэтому листы я сверял с полкой, лот за лотом. Лист подушки Лузгин написал своей рукой ещё во вторник у Ларисы, указал барахолку и узел белья, поручился сам.

– Двенадцать тысяч, – бубнил Лузгин, подчёркивая цену перекупщика и ставя на полях свою, пониже. – Это кто ж даст двенадцать? Это ж надо, чтоб у человека лишние были.

Ворчать он ворчал, а чаю мне в кружку налил и пакет пододвинул.

– Ешь давай, – сказал Лузгин. – На голодный желудок такие цены не читаются.

Без двадцати час по витрине прошлись фары, под фонарём у дороги разворачивалась «Газель». Встала она боком, и на борту я прочёл одно крупное слово, «ВЫВОЗ», и телефон помельче. Хлопнула дверца, в стекло двери постучали. Я пошёл открывать, оставив Молоток на прилавке, а Лузгина над листами.

Стучала молодая женщина в рабочей куртке, с ключами на карабине у пояса. Тяжёлую сумку она внесла с мороза и опустила на прилавок так, что в витрине звякнуло стекло, а из сумки вынула чугунного коня.

Конь был сантиметров двадцать вместе с подставкой, голова вскинута, передняя нога поджата, стать самая каслинская. Только чернота у него была не каслинская, и под лампой он блестел, как новые калоши. И, конечно, над ним висела плашка:

Предмет: конь.

Свойства предмета

Что делает: машина, в которой он едет, заводится в любой мороз.

Зарок: ночевать в тепле. Оставишь на ночь в холодной машине – уснёт.

Вторая цена: 16 очков.

Я чуть не присвистнул. Да любой водитель, кому хоть раз приходилось уральским декабрём отогревать картер паяльной лампой, выложил бы за такого коня месячную зарплату не торгуясь. Лузгин плашку тоже видел и тихо крякнул в крышку от термоса.

А на коня женщина и не глядела. Всё её внимание забрали буквы над ним, потом полка с бирками в открытой подсобке и под конец Молоток у листов, и тут губы у неё сжались. Видно было, что буквы над вещами ей внове и что здесь их, оказывается, тоже читают.

– Сколько? – спросила она.

Не «что это за буквы» и не «откуда они у вас», а сразу – сколько. Ответить я не успел.

– Мне сказали, тут дороже, чем в скупке, – продолжила она. – Докажите.

Вот такое я люблю! Плашку она прочла, но про литьё и год на плашке ни слова, а что ещё я вижу над вещами, это уж моё личное дело. Верить мне на слово она не станет, и правильно. Доказывать я решил на самом коне, на клейме и краске, а их она проверит сама.

Ещё с ноября, с Эдиковой лошадки, я знал, что каслинский конь в родной краске стоит около тридцати пяти тысяч рублей. В том, что литьё старое и настоящее, сомнений у меня не было и без лупы. Я перевернул коня и поднёс подставку к лампе.

– Читайте, – предложил я.

Литые буквы и цифры на донце еле проступали, краски на них не пожалели, и глянец залил их почти вровень с чугуном. Женщина нагнулась к самой лампе.

– Касли, – разобрала она. – Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой.

– Теперь плохая новость, – продолжил я. – Коня перекрасили. Родная каслинская краска матовая, чёрная, как сажа. А этого кто‑то покрыл эмалью, да ещё по клейму. Видите, краска в буквах? Проведите ногтем.

Она провела ногтем по клейму. В буквах стояла эмаль, гладкая, как лёд в колее, а по краю подставки, там, где краска стёрлась, проглядывало матовое, родное.

– Перекраска режет цену на треть с лишним, – признал я.

– Кто такое берёт? – спросила она.

– Каслинское у нас в городе собирают, – объяснил я. – Не на барахолке, а дома, по каталогу, и смотрят на год и клеймо. А в скупке ваш конь поедет в мешке с железом, как чугун, и из мешка всё равно попадёт к тем же собирателям, только деньги за него получите уже не вы.

– Скупка за чугун даст как за чугун, – вставил Лузгин. – Если ещё возьмёт.

Отставив крышку с чаем, Лузгин сам перевернул коня и сощурился на подставку, будто без него клеймо тут прочесть некому.

– Касли, – прочёл Лузгин без особой радости. – Только на барахолке за него больше восьми не дадут. Клеймо под краской там никто и разглядывать не станет.

– На барахолке не дадут, – согласился я.

Лузгин пригляделся к ней повнимательнее.

– А я тебя помню, – сообщил он. – Ты мне в октябре сервант сдавала.

– За полторы, – кивнула она. – Помню.

– Так в октябре серванты никто не брал, – буркнул Лузгин и ткнул карандашом в сторону коня. – А за этого собиратель дал бы, ну, тысяч двадцать.

Женщина повернулась.

– «Ну, тысяч двадцать» – это сколько? – потребовала она. – Мне считать надо. Назовите одно число.

До сих пор у Лузгина на любую цену находилось словцо, а на это он смолчал.

– Не меньше двадцати двух, – назвал я.

Число я назвал и отступать от него не собирался, хоть спорь она, хоть ворчи Лузгин.

– Ваш процент? – спросила она меня.

– Десятая часть с продажи, как у всех, – ответил я.

– Двадцать две минус десятая, девятнадцать восемьсот, – подсчитала она вслух, не задержавшись ни на секунду. – Скупка за мешок железа, кило двадцать пять, даёт тысячу. Я им третью неделю вывоз вожу, знаю. Тысячу, и сразу.

– Сразу, – подтвердил я.

– А если ваши собиратели не придут? – прищурилась она.

– Дешевле двадцати двух я его не продам, – пообещал я. – Не дадут столько – заберёте коня назад.

Вот это она взвешивала дольше всего. Три недели она сдавала в скупку на вес всё, что вывозила из чужих квартир, и что туда ушло, того больше в глаза не видела.

Пока коня держала она, над её рукой висела одна вторая цена, и в руках у Лузгина конь не прибавил ни очка. Свой человек у коня, выходит, был где‑то ещё, и кто он, оставалось пока только гадать.

– Можно и по‑другому, – добавил я. – Магазин выкупит его по моей оценке. Двенадцать тысяч, деньги утром у хозяйки.

– А это что? – Женщина кивнула на открытую подсобку, на полку с бирками.

– Лоты, – ответил я. – Торги в ночь на пятое.

– Чьи торги? – уточнила она.

– Мои, – сказал я.

Она замолчала, и по губам было видно, что считает про себя.

– Двенадцать сразу или девятнадцать восемьсот в субботу, – проговорила она. – За семь восемьсот разницы я подожду. И утром мне не к вам, в девять я забираю ключи у наследника. Ставьте лотом.

– Тогда скажу порядок сразу, – предупредил я. – Новичок первую ночь стоит гостем, лист за него читает поверенный.