– За чужого коня сорок два! – не выдержал кто‑то из гаражных. – Лузгин, тебе бы так за свой сервант!
Лузгин сдвинул шапку на затылок. Тут и ему крыть было нечем.
Аглая на галерее увидела сорок два очка у чужой фамилии и набрала воздуху. Зинаида повернулась к ней, Лузгин снизу покосился наверх, и Аглая выдохнула, так ничего и не сказав. Даже с помоста было видно, чего ей это стоило.
Сеня принёс из своего коридора двое настенных часов. Первые ушли без приключений. Вторые были «Янтарь» Орловского завода, с маятником и боем, и хозяйку искать не пришлось, она сидела тут же, на первой лавке, та самая бабушка с сумкой. Сеню она звала Сенечкой.
Лист часов бабушка прочла сама, с первой лавки, и над ними повисла плашка:
Предмет: часы.
Свойства предмета
Что делает: в день семейной даты бьют на час раньше – чтобы успели накрыть стол.
Зарок: заводить по воскресеньям. Пропустишь неделю – уснут.
Вторая цена: 7 очков.
– Бабуль, а чего ж продаёте, раз идут? – спросил с задней лавки гаражный в ушанке.
– К дочке переезжаю, – ответила бабушка. – А у неё бой не терпят.
В листе стояло «В семье с 1975 г.». Заднюю крышку я на обходе не снимал. Часы висели у Сени в подвале на стене и шли, хозяйки при них не было, а без хозяйки чужих часов ни я, ни Сеня не вскрываем. Но теперь она сидела на первой лавке, и я снял крышку. Заводское клеймо ОТК стояло на пластине механизма, а под ним год. Семьдесят девятый.
Зарок Молотка наши помнили не хуже меня. А висеть в семье раньше, чем их собрали на заводе, часы не могли при всём желании, и клеймо проверит любой, у кого найдётся лупа. Молоток я до поры положил на кафедру.
– В листе семьдесят пятый год, – сказал я. – А клеймо под крышкой семьдесят девятого. Сеня, прочтите.
– Чего? – переспросил Сеня.
Чем объяснять, я просто поднёс ему часы. Сеня вставил в глаз лупу, нагнулся к пластине и прочёл так громко, что на галерее вздрогнули:
– ОТК! Семьдесят девять!
Бабушка ахнула, но не обиделась.
– Ручались за лист вы, – повернулся я к ней. – Вам и объяснять.
– Так я ж их по сыну считала! – объяснила она залу. – Они у меня на его день рождения всегда на час раньше бьют, вот я и думала, что с его рождения висят. А семьдесят девятый – это нам квартиру дали! Муж их в первый же вечер на гвоздь повесил, и гвоздь вылетел!
Засмеялись на лавках по‑доброму, и бабушка вместе со всеми. Она поднялась к кафедре и переправила свою пятёрку на девятку сама, да с таким нажимом, что ручка продавила лист.
Часы купил за пятнадцать тысяч рублей мужчина с задней лавки.
– У меня семейных дат больше, чем памяти на них, – ответил он на мой вопрос.
Год в листе теперь стоял верный, и Молоток я поднял с кафедры без опаски. Ударил по исправленному листу и повернулся к лавкам.
– Бабушка не врала, она по памяти писала, – объявил я.
– Лот следующий, шапка норковая! – объявила Валентина Петровна.
Гладких проводил бабушку глазами до самой её лавки. Кто переезжает к дочке, тот сдаёт не одни часы, впереди у неё целая квартира на разбор, и Гладких, судя по взгляду, прикидывал то же самое. Только адрес её лежал в Сениной квитанционной книжке на Калинина, а уйдёт она с Сеней, его коридором, а не через Ильича. Пока мне этого хватало.
Шапки «Мехов» ушли одна за другой, а «Ладьи» пришлось ждать до третьего часа.
Гладких поднялся на помост со своей авоськой и читал листы сам, спокойно, без нажима, вертя в пальцах ручку, хотя писать было нечего. Валентина Петровна и его лоты объявляла тем же голосом, что и всех, ни громче, ни тише.
Ложку я взял с табуретки, как брал все лоты, и посмотрел её «След». Руки шли слоями. Сверху лежали руки Гладких, этой ночи, под ними мои и Кирилла, помощника Гладких, утренние, из магазина. А ещё глубже – незнакомая рука, скорее всего приёмщика, «Ладья» ведь покупает через свою скупку. И под всеми, совсем бледно, проступала брезентовая рабочая перчатка. Чья рука в ней сидела, разглядеть я так и не сумел. Я моргнул, и руки погасли.
Брезентовые перчатки носят на вывозе, а мешки с вывоза Аглая сдаёт в скупку. Могла ложка прийти из её мешка? Могла. Только спорить с листом на торгах, ничего не зная наверняка, я не собирался. А в графе «Откуда» у ложки стояло одно слово, «Куплено», и перчатка его неправдой не делала, скупка у вывоза и покупает.
Тут с первой лавки поднялся Лузгин, и я про себя усмехнулся. Не зря я оставил в листе голое «Куплено»! Перекупщику знать, где «Ладья» берёт такие вещи, дороже самой ложки, а уж поддеть Гладких на людях – для Лузгина отдельное удовольствие.
– Позвольте вопрос о лоте. Откуда вещь? – спросил Лузгин.
– Куплено в нашей скупке. – Гладких даже ручку вертеть не перестал.
И ни слова лишнего. Лузгин свой вопрос истратил и сел. Зато поднялся Серый.
– У кого и почём брали? – потребовал Серый.
Откажись Гладких отвечать – пришлось бы снять лот при всём зале. Ответил он спокойно и без вызова, будто зачитал прейскурант:
– Брали из мешков вывоза, на вес. Деньги сразу.
Сквозь пиджак я, как всегда, видел над его часами строку «Отстают: 48 минут», и к ней не прибавилось ни минуты. Гладких не солгал, и «Куплено» в листе было правдой. А первым к галерее повернулся Лузгин, ведь час назад он сам читал «вывоз» в листе Аглаи.
После «на вес» класть деньги скупке в карман своими руками никто из наших не захотел, обид на неё у них и без того хватало. Жека дёрнулся было поставить и передумал. Серый сел и сложил руки на груди, Лузгин убрал карандаш в карман кожанки. И никто ни с кем не переглядывался, всякий решал за себя. Ставили двое перекупщиков, те самые, что в четверг сдавали Ларисе свои лоты. Своих покупателей Гладких не привёл, он и пришёл‑то один и гостей у витрины не называл.
Гладких назвал покупателем Ощепкова.
– На продажу, – ответил тот на мой вопрос. Короче него за ночь сказал только Савва.
Неправды в листе не было, и я ударил. Ложка ушла за семь тысяч рублей.
Передача состоялась. Провёл: Гладких. +6 очков.
Ступка по листу была латунная, кило на два, со вмятиной на боку, и читал Гладких так же спокойно. На вмятине Аглая вздрогнула, стянула с блокнота резинку и принялась листать. Нашла что‑то и замерла над страницей. Что там за строки, я узнал только под утро, – ноябрьская опись, её рукой. Ступка, ключ и машинка ушли без лишних слов, а Аглая листала дальше, уже не останавливаясь.
Последним шёл штангенциркуль в деревянном футляре. Гладких прочёл в листе заводской номер, выбитый на штанге, и на этом номере Аглая перестала листать и прижала палец к странице. Снизу как раз поставили двадцать пять тысяч рублей.
– Тридцать рублей! – крикнула Аглая с галереи. – Я его вам в мешке за тридцать рублей отдала, на вес!
Притих весь зал, и только на задней лавке у Саввы стукнули спицы. Ручка в пальцах у Гладких остановилась. Он один раз глянул на галерею и отвечать гостье не стал, а ждал, что сделает держатель.
Жалко мне её было до злости, и злился я на Гладких. Но гость есть гость. В свою первую ночь я сам стоял на чужой галерее, и предупреждение мне тогда сделала Хранительница большого Аукциона. А теперь предупреждать выпало мне.
– Аглая, – окликнул я её с помоста, и в тишине хватило обычного голоса. – Вы гостья. Это вам предупреждение, первое и последнее. Ещё раз заговорите – выведу вас за дверь. – Я повернулся к залу. – И мне предупреждение: гостью назвал я.
Аглая кивнула и до конца ночи писала в блокнот, не поднимая головы. Всякий раз, как я поднимал глаза на галерею, ручка у неё бежала по странице.
Штангенциркуль ушёл за двадцать восемь тысяч рублей тому же Ощепкову, что брал ложку.
Передача состоялась. Провёл: Гладких. +25 очков.
Все пять строк «Ладьи» вышли по вторым ценам, тютелька в тютельку, ни очка сверху. А брали их только двое перекупщиков. Зато про мешки вывоза и «на вес» теперь слышали все мои сдатчики, кто был в зале.