– А по‑людски я к вам с гостинцем, Клавдия Семёновна, – улыбнулся я. – С вашего дела и начну. Кузьма Прохорович вам кое‑что передал. А своё – когда чай допьём.
– Пальто на крючок, Беляев, и проходите в комнату, – пригласила Клавдия Семёновна.
Я подал ей руку, и на этот раз мы пошли не на кухню, а к круглому столу под скатертью, за которым при Коле сидели гости. У стены стояла застеленная кровать – до двенадцати она на ней лежит, – а напротив сервант со стеклянными дверцами.
– Чайник несите сами, – усмехнулась Клавдия Семёновна. – Участковая бегать не велит, а я вам ещё кипятком на колени налью.
Кухня была всё та же – плита «Лысьва», стол у окна, календарь на июле.
Пока я ходил, Клавдия Семёновна открыла сервант. Пять тонких чашек с рельефом по краю стояли там на шести блюдцах, и рельеф был тот же, что у чашки в моей сумке. Шестое блюдце пустовало. Заметил я это сразу, но пока промолчал. Две чашки она сняла вместе с блюдцами не глядя, по памяти рук, провела пальцем по краю и растёрла пыль.
– С июля не доставала, – пояснила она.
По делу‑то к ней ходили. В ноябре, когда решали, кому отдать Колину готовальню с чертёжными циркулями, на кухне было не протолкнуться, только дальше кухни никто и тогда не прошёл. А в гости с лета не ходил никто.
Сушки она достала из жестяной банки, мягкие, залежавшиеся, – такие и размачивать незачем. Я разлил чай и тянуть не стал.
– Кузьма Прохорович просил передать вам слово в слово, что ему тогда Коля сказал, – начал я. – «Не хочешь за спасибо – пей так, Кузя. Может, подобреешь».
– Подобреешь! – Клавдия Семёновна засмеялась сразу, без перехода, и прижала ладонь к брошке. – Подобреешь, ну Коля. Значит, знал, что наливает.
– Подобреть не подобрел, – добавил я. – Но ворчит теперь с ухмылкой.
– Этот подобреет, жди, – фыркнула она. – Пятнадцать лет я гадала, чего Коля ему тогда сказал. А он вон чего.
Больше она не расспрашивала. Ей хватило.
Допив чай, я встал и понёс на кухню свою чашку.
– Поставьте, Беляев, – окликнула меня в спину Клавдия Семёновна. – Гости у меня не моют.
А я открыл кран. Трамвай в сумке был чужой, Аглаин, взятый под мою расписку, и зарок его лежал сейчас на мне. Уступи я хозяйке из вежливости, оставь чашку немытой – и трамвай станет простой игрушкой, а Аглае я верну совсем не ту вещь, что брал. Только вдове этого не объяснишь.
– А я сегодня не гость, Клавдия Семёновна, я по делу, – отшутился я, вымыл чашку, вытер и поставил на стол.
Пока шумела вода, она сидела, повернув к кухне голову, и под таким наблюдением мне чашек мыть ещё не доводилось.
В комнате я достал из сумки свёрток и развернул газету. Язык чесался сказать «вот, нашлась», но я смолчал и поставил чашку с хомутиком в открытый сервант, на пустое шестое блюдце. Пусть узнает её сама, среди своих.
Фарфор звякнул о фарфор. Клавдия Семёновна поднялась, опираясь на палочку, пошла на звук и повела пальцами по ряду, а я про себя считал ручки вместе с ней. Три попались гладкие, а четвёртая сидела на металле, и пальцы задержались на латунном хомутике, ощупали обе заклёпки.
– Колина работа, – сказала она.
Пальцы перешли на край, на рельеф, такой же, как у чашки, из которой она только что пила.
– Моя. Шестая, – узнала Клавдия Семёновна.
Чашка стояла на своём блюдце так, будто никуда и не уходила.
– Правильно, что в руки принесли, – одобрила она, не убирая пальцев. – Скажи вы мне по телефону «чашка с хомутиком», я бы не поверила. Мало ли на свете хомутиков.
Я так и рассчитывал, когда нёс чашку сам.
– Откуда она у вас? – спросила Клавдия Семёновна.
– С Эльмаша, – ответил я. – Кирпичная пятиэтажка в двух кварталах от вас, третий этаж, однокомнатная.
– Вахрушева квартира, – назвала она сразу. – Аркадия Матвеевича.
– Хозяин умер, – сказал я прямо. – На этой неделе квартиру разбирали.
Клавдия Семёновна вынула чашку из ряда, вернулась с ней к столу и села, не разжимая ладоней.
– А я думала, ноги не носят, – проговорила она сухо. – С Колиных поминок ни разу не зашёл.
Дальше она рассказывала сама, коротко и без слёз, как старые люди говорят о покойниках.
– Колин сослуживец, с завода, – начала Клавдия Семёновна. – Жену схоронил и стал к нам ходить, по субботам. Двенадцать лет ходил. Кофе не пил, у него давление, ему чай. Выпьет, чашку отставит – и пошёл. Жена за ним всю жизнь мыла, потом я. Белоручка.
«Белоручку» она сказала сердито, по‑домашнему, словно Вахрушев был жив и стоял в прихожей. Двенадцать лет человек сидел у неё за этим столом, а весть о его смерти ей принёс чужой.
Пальцы её лежали на хомутике, а я думал о ремонте. Клеем чинят, чтобы чашка стояла на полке, хомутом – чтобы из неё пили. И нашлась она почему‑то у Вахрушева.
– А ручку кто отбил? – спросил я.
– Я и отбила, – призналась Клавдия Семёновна. – Мыла за ним, ручка у меня в пальцах и осталась. Коля чашку забрал и посадил ручку на хомут. Заклёпки поставил гладкими головками к пальцам, чтобы не царапали. А в следующую субботу налил Вахрушеву кофе. В неё самую.
– С его давлением? – уточнил я.
– Я Коле то же самое, – вспомнила она. – Один раз, мол, стерпит. Тот выпил, и Коля ему чашку отдал. Своя, говорит, – сам и мой. Лев Германович, как всегда, в прихожей стоял, всё видел.
– И мыл? – спросил я.
– С той субботы – сам. Я думала, стыдно стало. Коле скажу, а он смеётся. – Клавдия Семёновна вдруг коротко рассмеялась. – Это ж он его через кофе воспитывал. И Кузю туда же. Педагог!
– А Лев Германович Вахрушева потом не расспрашивал? – поинтересовался я.
– В другую субботу взялся, – ответила Клавдия Семёновна. – Что у вас, говорит, Аркадий Матвеевич, дома интересного? Ничего такого, отвечает, у меня нет.
Ничего такого, кроме трамвая. Слушая её, я вспоминал понедельник, когда «След» показал мне на этой чашке одни и те же мокрые старческие руки с полотенцем. Теперь я знал, чьи они, и откуда у трамвая такой зарок.
Про силу кофе я ей не сказал ни слова. Только начни объяснять, и вопросам конца не будет, сперва про вещи с силой, а там и про меня самого. Да и ответ она нашла сама, и ответ верный – Коля поил нарочно.
– По описи чашка теперь числится за бригадиром, которая квартиру вывозила, – объяснил я. – Спросить, можно ли оставить её вам?
– Коля отдал – значит, отдал. – Клавдия Семёновна отодвинула чашку по скатерти к моему краю.
– Тогда скажу ей, из чьего сервиза чашка, – пообещал я. – А что она решит, передам вам.
Я снова завернул чашку в газету и уложил в сумку, к трамваю, которого так и не достал. Ей он ничего бы не сказал, а щупать пальцами сломанную вещь покойника – одно огорчение.
Свою чашку Клавдия Семёновна унесла мыть сама. У двери я до последнего надеялся услышать «заходите» или хоть «звоните», только просить она не умела.
– Посуду вы моете хорошо, Беляев, – заметила она на прощание. – Жениться вам пора.
– Пока тренируюсь на чужих чашках, Клавдия Семёновна, – ответил я уже с площадки.
Приоткрытая дверь на третьем тихо закрылась. Наверху слушали дольше, и замок там щёлкнул, только когда я спустился до первого этажа. Солнце к тому времени ушло за крыши.
Я заглянул в «Монетку» внизу у себя на Победы, взял пачку пельменей, поднялся и сварил их в хозяйкиной кастрюле. Тарелку вымыл сам – до вечера зарок трамвая был ещё на мне. Аглае, решил я, скажу коротко, чья чашка, чей был трамвай и что ответила вдова.
В шесть я уже был на Ильича и успел к самому интересному. Ёлочные игрушки у кассы за неделю разобрали наполовину, и за последнюю коробку стеклянных шишек с Ларисой торговалась покупательница в белом пуховике.
– Тут одна шишка без прищепки, – указала она. – Скиньте.
– Прищепку я вам положу отдельно. – Лариса выложила её на прилавок. – Бесплатно.
Покупательница подумала, взяла прищепку и заплатила полную цену. Отбиться от скидки копеечной прищепкой – я бы и сам лучше не сыграл. Коробку она понесла к двери перед собой, обеими руками.