Ромыч, Роман Пичугин, меня опередил. Высокий, сутулый, он пришёл в осенней куртке не по морозу, и мне от одного её вида делалось зябко. Стоял он у прилавка над свёртком в газете, и сверху на свёртке лежала Ларисина квитанция – свой лот он уже сдал.

– Здравствуйте, Максим, – помолчав, сказал он.

– Успел к сроку, – заметил я.

– До среды, до семи, – кивнул Ромыч. – Как договорились.

– Брусницына к семи успеет? – спросила Лариса из‑за бланков и глянула на часы.

Успела. В десять минут седьмого у крыльца остановилась «Газель», и Аглая вошла с блокнотом под резинкой. Свёртки из сумки я отдал ей из рук в руки. Развернув полотенце и газету, она сверила трамвай и чашку с распиской в блокноте и при мне вычеркнула строку. С этой минуты мыть за собой полагалось ей, но за собой она, по её же словам, и так всегда мыла сама.

Рассказывал я коротко, как и собирался, и до главного для неё дошёл под конец. Чашку назад вдова не взяла, и её «Коля отдал – значит, отдал» я повторил слово в слово.

Аглая открыла опись. Против чашки там стояло пятьдесят рублей. И над этой строкой она думала недолго.

– Сервиз должен быть полный, – решила она и вписала рядом с ценой «отдано». – Чашку дарю вдове. Передадите ей?

– Отвезу, – согласился я. – Я ей ваш ответ так и так обещал.

Чашку Аглая завернула обратно в газету и протянула мне через прилавок, а я, убирая её в сумку, уже прикидывал, когда выберусь к вдове с таким известием.

Лист на трамвай она написала тут же, своей рукой, быстро и без черновика. Лариса принимала лот по своему бланку и в графе о состоянии без всяких вопросов переписала изъяны из Аглаиного листа. Если поломка записана при приёме, с магазина за неё потом никто не спросит.

Ромыч всё это время не сводил глаз с трамвая и букв над ним. Читал он долго, на зароке зашевелил губами и наконец повернулся к Аглае.

– Сколько? – спросил он и кивнул на трамвай.

– Сколько зал ночью даст, столько и будет, – ответила Аглая.

Ромыч кивнул. Во сколько трамвай уйдёт, я для себя прикинул заранее, но держатель Молотка покупателю цену не подсказывает, даже знакомому.

Аглая уехала на «Газели», Ромыч ушёл пешком. Без пяти семь Лариса закрыла тетрадь и, как всегда, дважды пересчитала выручку. Лоты к ночи ждали на полке – трамвай в полотенце, свёрток Ромыча и комиссионные вещи магазина, которые хозяева отпустили на ночь, все с Ларисиными квитанциями. Только полка вышла короче, чем в ночь на пятое. У двоих хозяев на неделе терпения ждать ночи не хватило, и свои вещи они забрали и унесли вниз, в скупку, где деньги дают в тот же день.

Дома я лёг в половине восьмого и проспал до четверти двенадцатого.

* * *

В начале первого Молоток у меня в руке потянулся к стеклу двери. Я дал ему коснуться, и коридоры открылись разом у всех дверей Дома. Зал был прежний – лавки, помост с кафедрой, галерея, зелёные лампы и над помостом пустая пока строка.

Ветров пришёл с Ильича, через Ларисин магазин, вытер ноги о картонку под табличкой «Ноги вытирать», кивнул мне и сел на крайнюю лавку. Ставить он за всю ночь так и не стал и на лоты почти не обращал внимания, всё смотрел на Молоток у меня в руке. В конце ноября я спросил его, почему он не взял отцовский Молоток сам, и услышал «вслепую не возьму».

Аглая в этот раз сидела не на галерее, а внизу, на лавке у прохода, – свой лот она теперь продавала сама. Гладких устроился у стены, один. Объявляла лоты Валентина Петровна Горохова, громко и коротко, а номера им ставил я, по своему правилу с ночи на пятое. Кому деньги нужнее, тот у меня идёт раньше, пока у покупателей полные кошельки. Ромычу деньги были нужны к сроку, и его лот шёл первым, а «Ладья», как и в прошлый раз, последней.

В газете, которую Ромыч развернул на кафедре, оказался старый кованый ледоруб на деревянном черенке. Весь зал так и уставился на него, а вернее, на плашку над ним.

Предмет: ледоруб.

Свойства предмета

Что делает: лёд от его удара отходит от асфальта целым пластом.

Зарок: колоть только затемно. Ударишь при солнце – станет простым ледорубом.

Вторая цена: 10 очков.

Свой лист Ромыч прочёл сам, тихо:

– Ледоруб. Мой, с барахолки. Колол им затемно у своих ворот. В первую наледь ударил – лёд отошёл целым пластом.

– А сам чем колоть будешь? – поинтересовался Лузгин.

– Ломом, – ответил Ромыч. – Лом в гараже есть.

Да я бы и сам вышел затемно, лишь бы посмотреть, как лёд отходит целым пластом, а не летит из‑под лома крошкой. Руки подняли мужики из гаражей, которым по утрам скалывать наледь у своих ворот, – тысяча рублей, потом три, потом шесть. Сидел среди них и дворник в оранжевой жилетке поверх пуховика, только руки не поднимал. Сперва попросил подержать, Ромыч дал ему ледоруб, и над ладонью дворника повисло «10», как на плашке.

Мужики дошли до десяти тысяч, а это вдесятеро дороже простого ледоруба из хозяйственного, и больше, на мой глаз, наледь у одних своих ворот не стоит. Дворник вернул ледоруб и поднял руку.

– Пятнадцать, – объявил он.

Мужики своё отторговали, и больше рук не поднялось. Ромыч назвал получателем того, кто дал больше, и перед ударом я спросил дворника, зачем ему вещь.

– К Новому году второй участок беру, – ответил дворник. – За месяц деньги отобью.

Своим человеком ледорубу он не был, зато надобность в вещи у него была самая рабочая.

Деньги дворник пересчитал один раз и положил на кафедру, где им теперь лежать до закрывающего удара ночи. Я ударил по лоту, Ромыч отдал ледоруб, и над помостом появилась строка.

Передача состоялась. Провёл: Пичугин. +10 очков.

Ромыч не сел. Пятнадцать тысяч рублей лежали на кафедре, а зачем они ему к сроку, я знал – у его сына в классе на ёлку в цирк собирали.

Следом шли лоты магазина с Ларисиной полки, по договору с хозяевами, и провёл я их не торопясь, хотя сам уже ждал трамвая. Его Валентина Петровна объявила сразу за ними.

Аглая вышла к кафедре и, не заглядывая в лист, заговорила про трамвай тем голосом, каким на вывозе командует грузчиками:

– Трамвай заводной. Взяла с вывоза на Эльмаше, по договору с наследником. Сломан. Переднего колеса нет, ось гнутая. Заведёшь – крутится на месте, своим ходом не едет. Нижняя – четыре тысячи.

И над кафедрой, для всего зала, повисли буквы трамвая.

Предмет: трамвай.

Свойства предмета

Что делает: кто утром пустит его по полу, перед ним весь день не закрываются двери – ни трамвая, ни автобуса.

Зарок: чашку за собой мыть самому. Оставишь другим – станет простой игрушкой.

Вторая цена: 8 очков.

– А зарок откуда? – спросили с задней лавки.

– Трамвай был у старика, за которым, говорят, много лет мыли чашки другие, – ответила Аглая. – Видно, отсюда и зарок. Свою мой сам.

Ромыч попросил подержать, и Аглая отдала ему трамвай с полотенцем. «8» повисло над его ладонью, как в понедельник у грузчика. Трамвай Ромыч вернул на кафедру, сперва тронув пальцем голую ось.

Руку он поднял молча, на четырёх. Соперник ему достался серьёзный – Лузгин, который в прошлый раз провёл Аглаиного коня.

– Без букв такой на барахолке за полторы тысячи отдают. Колесо выточить, ось выправить – и на следующих торгах он с буквами уйдёт тысяч за двенадцать, – прикинул Лузгин вслух. – Пять.

– Пять двести. – Ромыча я с кафедры еле расслышал.

Лузгин набавлял по тысяче, а Ромыч всякий раз так же тихо давал на двести рублей больше.

– Девять, – отозвался Лузгин.

– Десять, – набавил Ромыч, на этот раз сразу тысячу. – С моих, что за ледоруб лежат. Останется на цирк, а колесо выточу сам.

Лузгин опустил руку и махнул ею.

– Бери, – уступил он. – Сколько починка встанет, неизвестно, а деньги до продажи простоят.