А Гладких руки так ни разу и не поднял, ладонь у него лежала на колене. «Ладье», видно, перепродавать сломанную игрушку было незачем.

Про сына‑первоклассника я знал и, чего уж там, болел за Ромыча. Но торг вёл ровно.

Аглая назвала того, кто дал больше, – Пичугина. «8» над его ладонью я уже видел, так что спрашивал теперь не для порядка. Самому Ромычу трамвай был чужой, и я хотел знать, для кого он его берёт.

– Зачем вам трамвай? – спросил я. – И кому?

– Сыну, – не сразу ответил Ромыч, глядя не в зал, а на трамвай. – Даниле.

– Тогда – Даниле Пичугину, – поставила получателя Аглая.

– А так можно, раз малого в зале нет? – усомнился кто‑то из мужиков.

– Можно, – ответил я с кафедры. – Получателя продавец назвала, а примет за малого отец.

Получателя, которого прячут, я бы не принял. А этого назвали при всём зале, по имени.

– А чашки за собой кто мыть будет? – Трамвай Аглая продавала вместе с зароком, ей и спрашивать.

– До Нового года – я, – ответил Ромыч тем же тихим голосом. – Данила под ёлку получит. Потом сам моет – когда напомню.

Зал засмеялся, коротко и тепло. А я над ладонью Ромыча видел только «8», вторую цену. Руку мальчика мне было не увидеть, и окажется ли Данила трамваю своим человеком, проверить я не мог. Но отец знает, чему обрадуется его ребёнок, и мне этого хватило. Я ударил и вписал в свой список зачёт – десять тысяч за трамвай из тех пятнадцати, что лежали на кафедре за ледоруб. Деньги никто не тронул. Аглая завернула трамвай в то же полотенце, в котором его нашли.

– Не в карман же его, – сказала она, протягивая свёрток Ромычу.

Строку над помостом я ждал с самого удара. Ромыч убрал свёрток под куртку, к груди, и строка наконец появилась.

Передача состоялась. Провёл: Брусницына. +27 очков.

Двадцать семь! Выходит, мальчик, которого я ни разу не видел, и был трамваю своим человеком. Отец не ошибся, и ударил я не зря.

Строку читал весь зал.

– Раз своему человеку ушёл – не жалко, – развёл руками Лузгин.

С лавок оборачивались на Ромыча, будто хотели поглядеть, что это за свой человек у трамвая. Только Данилы в зале не было.

Аглая смотрела на свою фамилию над помостом. Улыбаться она не стала, только постояла так, словно сводила в уме какой‑то свой счёт.

– Двадцать семь. – Она записала число в блокнот.

Строку читал и Гладких. В мешке, по весу жести, эта вещь ушла бы рублей за двадцать, а теперь цену своим вещам Аглая знала по собственной продаже. Гладких, похоже, это понял. Он расстегнул единственную застёгнутую пуговицу пиджака и тут же застегнул её обратно.

Лоты «Ладьи» шли последними. Листы к ним Гладких читал сам – сухо, ни слова лишнего и, к его чести, ни слова лжи. Ушли все четыре, и строка над помостом отметила все четыре передачи. Закрывая ночь, я один раз ударил по кафедре, и строка погасла.

Рассчитывались тут же, у кафедры. Аглая убрала в карман свои девять тысяч, а в столбец «ночь» записала десять тысяч, и Ромыч спрятал к свёртку остаток за ледоруб.

Аглая с Ромычем ушли к выходу, Валентина Петровна унесла свой список, и, когда я остался у кафедры один, подошёл Гладких.

– Вопрос по твоим правилам, Максим, – начал он. – Описание вещи зачитывает продавец, а ты его вещей не знаешь. Соврёт он о вещи – откуда она, что с ней, – кто у тебя это заметит?

– Зал, Станислав Игоревич, – ответил я сразу. – Описание продавец зачитывает при всех. Спросить его может любой с лавки, и отвечать ему придётся вслух.

– А если зал промолчит? – не отставал Гладких.

– Тогда Молоток не упадёт, – ответил я. – Если знаю, что в листе неправда, лот не закрываю. Я при вас говорил.

Гладких достал часы из‑под левого лацкана и глянул на них.

– Благодарю. – Он убрал часы и ушёл коридором на Ильича.

Из моего ответа выходило, что, когда зал молчит, ложь остановлю только я – и только если сам о ней знаю. Откуда я о ней узнаю, я ему не сказал.

Зал пустел. Ветров дождался меня у входа в коридор на Ильича, на самом пороге. О делах он в чужом зале не говорит, а порог, по его разумению, уже улица.

– Вчера я был у Клавдии Семёновны, – начал я. – Гостевые чашки у неё в серванте в пыли с июля. Колин сослуживец умер, а узнала она об этом от меня, от чужого человека.

Жалеть её вслух я не стал. А Ветров этому дому не чужой, его отец двадцать лет по субботам стоял у Шуваловых в прихожей. Зайдёт ли он к ней в субботу, как ходил отец, решать ему.

Ветров дослушал и молчал так долго, что я уже засомневался, будет ли толк.

– С июля, – повторил он и стал натягивать перчатки. – Отец у них двадцать лет по субботам бывал. Он весь город в книгу записал, кто с чем приходит и откуда, и Колю тоже. А в гости к ней, выходит, с июля никто не ходит. – Он застегнул вторую перчатку. – Когда к ней удобнее зайти, Беляев?

– После обеда, – ответил я. – До двенадцати она лежит.

Ветров кивнул мне один раз и ушёл коридором.

До девяти я стоял смену за прилавком. Разложил десятые по конвертам, подписал квитанции, около четырёх сжевал в подсобке два бутерброда под Ларисин чай. К утру веки у меня слипались, как страницы в отсыревшей книге. Нераспечатанный калькулятор так и лежал во внутреннем кармане, и, как ни разбирало меня любопытство, первый счёт на нём я берёг до утра, для Аглаи.

* * *

В девять Лариса вошла с мороза, поставила чайник и налила мне первую кружку. Смену я сдал ей вместе с конвертами десятых, и Лариса выдала мне мою часть со всех лотов ночи. К ней я добавил отложенное с прошлых торгов и пересчитал два раза, хотя и с первого было видно, что на комнату выходит впритык. И то пришлось залезть в зарплату, на которую я живу от получки до получки. Плату за комнату я сложил в отдельный конверт, убрал во внутренний карман, к нераспечатанному калькулятору, и только тогда взялся за кружку.

В четверть десятого часы толкнулись в запястье, и Аглаю я встретил у двери. Пришла она считать пробу, а проба без бумаги у неё не проба. Лариса выбила ей чек за лот, и Аглая положила его на прилавок возле блокнота, раскрытого на двух столбцах, а квитанцию скупки почему‑то придержала.

Проверяли мы наш воскресный уговор. Даст ночь за тряпичную часть квартиры больше, чем скупка за Аглаино железо, – следующие её квартиры я смотрю первым. Не даст – она и дальше смотрит их сама. Сила «Феликса» осталась при мне, но легла ли она в дешёвый калькулятор из киоска у трамвайной остановки, до первого счёта я мог только гадать.

Я достал калькулятор, разорвал упаковку и включил. На табло загорелся ноль.

– Считаем на моём, – предложил я. – На этом не обсчитают. Проверьте.

Аглая глянула на калькулятор, над которым не было букв.

– Пустой, – определила она.

– Вот и проверьте, – повторил я.

Во что мне обойдётся такая откровенность, я знал. Если сила легла, Аглая увидит её в вещи без букв, а вопрос «откуда знаете» висит у неё с понедельника. Но моему слову она не верит, а на этом счёте решалось, кто первым смотрит её квартиры.

– Считайте, – согласилась Аглая.

Диктовала она по столбцам, ведя пальцем по блокноту:

– Ночь – десять тысяч. Скупка – три шестьсот.

Я набрал десять тысяч разделить на три тысячи шестьсот. Клавиша «=» пошла под пальцем, и табло показало двойку с рядом семёрок.

– Десять – это цена под молотком, – поправил я. – А за скупку вы пишете то, что вам дали на руки. Вам на руки ночь дала девять, десятая осталась у кафедры.

Аглая сверилась с чеком и переправила в столбце десять на девять, а следом, глазом не моргнув, добавила:

– Тогда и скупку поправлю. Четыре двести.

Я набрал девять тысяч разделить на четыре тысячи двести и нажал «=». И клавиша не пошла. Упёрлась под пальцем, как кассовый ящик, запертый на ключ, и на табло так и осталось «4200».