– Последнему, говоришь? Тридцать лет на раздаче стою, а такого не видала. Приду!

Позвал её я, мне её у витрины и называть.

– Пусть без двадцати двенадцать ждёт у Ларисиной витрины на Ильича, – сказал я.

* * *

В подвал мы спустились без двадцати три. Вещей на полках было под триста, шапки на болванках, пальто на плечиках, коробки, и на каждой вещи квитанция с номером на нитке. Искать хозяев всем трёмстам вещам до февраля и некому, и некогда, да и незачем. Живых мы поищем тем вещам, ради которых «Ладья» и дожидается февраля, а прочим хватит писем по старым адресам из журналов. Вещи с яркими плашками ушли к хозяевам ещё в ноябре, а с бледными остались.

Я пошёл вдоль полок и стал откладывать их на прилавок у лестницы. Цигейковую шубу в чехле, с вытертыми локтями, Валентина Петровна сперва проверила на метку, как ту шапку.

– Её не на подкладку сдавали, мездру никто не трогал, – объяснила она, застёгивая чехол. – Метить было негде.

В половине четвёртого в железную дверь позвонили. Валентина Петровна поднялась открывать. Сверху донеслось её «вчера тут никто не стоял» – в глазок она теперь глядела по‑хозяйски. Пришла Ксения, выспавшаяся, в оранжевой куртке отряда.

Они спустились ко мне, и я продолжил с того места, где остановился. Одну вещь я снимал с полки не задумываясь, а соседнюю, с виду точно такую же, обходил, и со стороны это, наверное, смахивало на гадание. Ксения шла следом и молчала, а на десятой всё‑таки спросила:

– Как вы их отбираете?

– Сами в руки просятся, – ответил я.

Правда, хоть и не вся. Переспрашивать Ксения не стала. Достала телефон и принялась снимать квитанции отложенных вещей и отсылать Ирине.

К пяти, когда окошки под потолком уже почернели, Ирина прислала Ксении фотографии выписок с припиской «Только вам. Снимки потом сотрите». По некоторым номерам фамилии у неё были ещё с ноября, сегодня она добрала остальные. Пусто вышло по одной квитанции, осени девяносто четвёртого, на драповое пальто из ремонта: в ответе Ирины стояло «журнал за этот год не сохранился». Журнала, значит, нет, а пальто вот оно, и на полку я его возвращать не стал.

Первой полной строкой из новых шла шуба. В ней стояли фамилия, имя, отчество и адрес на Уралмаше – из журнала восемьдесят седьмого года, который Ирина подняла сегодня. Плашка над шубой с ноября ничуть не налилась, всё та же бледная и неполная, а главную её строку я помнил наизусть:

Что делает: кто в ней задремлет в автобусе, тот проснётся на своей остановке.

Вслух я её читать не стал: пришлось бы объяснять Ксении, откуда оценщик это знает.

Наверху, в «Мехах», я повесил шубу на плечиках у прилавка, квитанцией наружу, а сам вышел в тёмный коридорчик у задней двери. Запись в выписке была старая. И всё же мало ли на свете крепких старушек? Смартфону я назвал имя полностью, «Рычкова Анна Васильевна».

Трубка молчала, не было даже гудка. Минуту я ещё ждал всерьёз, вторую – больше для очистки совести, и дал отбой. Раз телефон её и искать не взялся, застать хозяйку шубы в живых я уже не рассчитывал.

В «Мехи» я вернулся, на ходу прикидывая, с какого конца теперь браться.

– С хозяйкой шубы глухо, – сказал я Ксении. – Один адрес на Уралмаше, и тот записан сорок лет назад. А дети, если и есть, – как зовут, какая теперь фамилия, понятия не имею.

– Значит, от адреса и пойдём. – Ксения достала мобильный. – Это уже по моей части.

– Домовую книгу Ирина раньше завтра не закажет, – предупредила Валентина Петровна.

Повезло, что дом оказался на Ксенином участке по заявкам. Ксения набрала дежурную своей управляющей компании:

– Кто у вас в этом доме за старшую?

Номер ей продиктовали сразу. Ксения позвонила старшей, сказала, что она из поискового отряда, и включила громкую связь. Старшая, судя по голосу, женщина основательная, нам и домовую книгу заменила с лихвой. Ксения назвала Рычкову, и старшая вспомнила: померла давно, лет пятнадцать уж. Дочка вышла замуж, сменила фамилию и живёт на Эльмаше. Телефон её у старшей записан в тетрадке, там у неё все хозяева, на случай, если кто кого зальёт.

– Только чужим не даю, – отрезала старшая.

– И не надо, – согласилась Ксения. – Передайте ей мой номер. По маминой вещи.

Через полчаса меня уже взяло сомнение, передала ли старшая номер, но дочь перезвонила сама, и Ксения включила громкую связь.

– Мамина шуба? – удивилась женщина. – Цигейковая? Она и не говорила, что сдавала… Да куда мне она. Пусть тем будет, кто нашёл.

– Мы за поиск не берём, – возразила Ксения. – Ни рубля и ни с кого.

Валентина Петровна протянула руку, и Ксения, помедлив, отдала ей телефон.

– Не за поиск, деточка, – сказала Валентина Петровна в трубку. – Вещь теперь твоя, тебе и решать, кому её отдать.

В трубке помолчали.

– Ну так отряду и отдаю, – решила дочь. – После работы приеду, подпишу.

Ксения забрала телефон, сунула его в карман и всё смотрела на шубу. Я не торопил, пусть додумает. Наконец Ксения сказала:

– До тепловизора нам сорока пяти тысяч не хватает.

– Тогда продадим шубу, – предложил я. – Сегодня ночью, на моих торгах, а деньги отряду.

– Торги ночью? – переспросила Ксения. – А как они идут? И кто решает, кому шуба достанется?

– Я читаю лист, что за вещь и откуда, а кто хочет купить, называет цену, – ответил я. – Берёт обычно тот, кто больше даст, только последнее слово всё равно за продавцом. А шуба отрядная, вот отряд покупателя и выберет.

Дочь приехала в половине седьмого, с рабочей сумкой через плечо. Показала паспорт и своей рукой вывела в книге Валентины Петровны «Отдаю поисковому отряду». На шубу глянула мельком, как глядят на мамины платья, когда разбирают шкаф, погладила вытертый локоть и ушла, больше ни о чём не спросив.

– Сколько с нас за хранение и ремонт? – спросила Ксения.

– С отряда? Ни копейки, ни за полку, ни за работу, – ответила Валентина Петровна.

Свой лист на шубу Ксении было не написать при всём желании. Его написал я, а в квитанции лота она своей рукой вывела: «Лот ведёт по поручению: Беляев». И задержала ручку над бумагой, что‑то прикидывая.

– Утром я в больницу заезжала, – сказала она. – Сын как раз забирал деда, а медсестра, та самая, что в воскресенье ответила на наш звонок с пульта, вышла их проводить на крыльцо. В осенней куртке, в такой холод. И вторую ночь подряд за коллегу дежурит. Я её номер взяла.

Ксения набрала номер и включила громкую связь.

– Вы сегодня ночью не на смене? – спросила она. – Тут шуба есть, цигейковая, тёплая. Вам нужна?

– Нужна, – тихо и не сразу отозвалась медсестра. Так отвечают от усталости, я и сам к утру после смены такой же. – А сколько она? У меня восемь тысяч отложено, и всё.

– Больше, чем у вас есть, не попросим, – ответила Ксения и подняла на меня глаза. – Можно я её с собой возьму? Пусть примерит.

– Назову гостьей, – пообещал я.

– Приезжайте, – сказала Ксения в трубку.

– После ночных я всё равно до утра не засыпаю, – вздохнула медсестра. – Давайте.

Строка про автобус у меня из головы не шла, и мне не терпелось увидеть ночью медсестру в этой шубе.

Без четверти семь Ксения застегнула куртку и на выходе обернулась:

– Четырнадцать из трёхсот. Вы и людей так же находите?

– Я только вещи, – ответил я. – Людей у нас находите вы.

Она улыбнулась, второй раз за два дня, и железная дверь за ней закрылась.

* * *

С половины восьмого до одиннадцати я отсыпался на Победы, поужинал яичницей и пришёл на Ильича заранее. Без двадцати двенадцать Жека подвёз к Ларисиной витрине Ксению, медсестру и повариху с кастрюлей в обнимку. У стекла я назвал всех троих гостями, «со мной». А когда за самоваром в витрине открылась глубина, которой днём там нет и в помине, медсестра поняла, куда мы сейчас шагнём, и вцепилась Ксении в рукав. Ксения и сама побледнела.