– Удивляться после будем, – сказала она. Бледность бледностью, а шагнула первой, с медсестрой на рукаве.

Гости продавца сидят в первом ряду, при том, кто их привёл, а продавцом этой ночью был я, и вся моя троица села внизу, под пустой галереей. Аглая устроилась на лавке у стены. Гладких сидел с краю, при трёх свёртках «Ладьи» в крафтовой бумаге и с часами Сизова под лацканом.

Повариха и с виду была под стать своему голосу, плотная, лет под шестьдесят, с красными от горячего руками. Трёхлитровую кастрюлю она поставила у ног.

– В гости пустой не хожу, – объявила она соседям по ряду и сняла крышку.

Пахнуло сушёными яблоками. Разливала она кружкой, из кастрюли в подставленные, а кружка не половник, и то и дело лилось мимо, ей на сапоги.

Половник лежал среди моих лотов на рыже‑коричневой табуретке у кафедры, и с ручки свисал ценник «Ладьи», «50 ₽». Дожидаться своего лота я ему не дал, взял и подал поварихе.

– Попробуйте‑ка в деле, – предложил я. – Вы ж ради него и пришли.

Едва она за него взялась, над её рукой проступило бледное «18». Половнику она своя, да ещё какая! Отбирать его у неё я и не подумал.

К кастрюле тут же выстроилась очередь, чуть не весь зал, кто со своей кружкой, кто с одолженной. По моей прикидке, до задних лавок трёх литров хватить не могло, а кто стоял в столовой последним, тот помнит, как скребут по дну бака. Повариха черпала не глядя, и половник всякий раз поднимался одинаковый, налитый на треть, и уходил в кружку с той ловкостью, с какой на раздаче кладут пюре. Кастрюля пустела, очередь не кончалась, и на лавках понемногу перестали переговариваться. Себе повариха налила последней, по‑столовски. Её порцией кастрюля и кончилась, а налила она себе не меньше, чем первому. Повариха заглянула в пустую кастрюлю и осторожно положила половник себе на колени.

Ни ложкой больше! Сколько было в кастрюле, столько и разошлось, только хватило всем, кто ждал, и всем поровну. Плашка над половником налилась и вспыхнула, и теперь её видел весь зал. Стало так тихо, что на задней лавке слышно было, как кто‑то отхлебнул. Даже Аглая бросила считать кружки. А второй перекупщик, тот, чей патефон у меня на торгах так никто и не взял, смотрел на половник дольше всех и про свою кружку забыл.

Я пил свою и улыбался в неё во весь рот. Компот был сладкий до приторности, как в пионерлагере, и вкуснее я за всю зиму ничего не пробовал.

Очередь ещё расходилась по лавкам, а Ксения уже сняла с плечиков шубу и подала медсестре.

– Примерьте, – попросила она.

Медсестра надела шубу поверх осенней куртки и запахнулась, а я глаз не сводил с её руки. Признает ли шуба медсестру своей, тут моё знание вещей кончалось, и оставалось только ждать. Повисло бледное «30». Ксения смотрела, как медсестра поднимает воротник, и лицо у неё было такое, будто к концу смены закрылись все заявки.

Ксения подошла к кафедре.

– Сколько бы ни дали, а ей отдадим и за восемь тысяч, – шепнула она.

Я кивнул. Залу про её решение знать пока было незачем, пусть сперва сами назовут шубе цену.

Перед первым лотом Валентина Петровна встала у помоста и заговорила голосом своих «Мехов», тем самым, каким через прилавок выдаёт хозяевам вещи. И выдавала она на этот раз весь подвал разом, при всём зале:

– Невостребованное Дома быта с этой ночи идёт хозяевам и наследникам. Хозяевам по квитанции, а что наследники велят продать, то через этот зал, и всё по закону. Кого не найдём, тем письма. А в феврале поглядим.

Гладких выслушал до конца и не перебил. Уж лучше бы спорил, со спорщиком хоть знаешь, чего ждать. Левая ладонь у него лежала на лацкане, над часами.

– Лот первый, – объявила Валентина Петровна. – Шуба.

Я взял лист. Днём я эту строку при Ксении вслух не читал, а теперь прочёл на весь зал, не торопясь:

Шуба цигейковая.

Что делает: кто в ней задремлет в автобусе, тот проснётся на своей остановке.

Вещь спит, в деле не проверено.

Откуда: подвал Дома быта, сдана в ремонт в восемьдесят седьмом году. Хозяйки нет в живых, наследница отдала поисковому отряду.

Гаражные начали с цены меха, три тысячи, четыре, пять. Второй перекупщик вступил на пяти, и мех ему был без надобности, ставил он на лист. При нём только что проснулся спящий половник, так почему бы не проснуться и шубе? Проснувшиеся тиски у Гладких ушли за пятьдесят тысяч, оба перекупщика это видели. Второй поднимал по тысяче. Гаражные отстали на семи, и только один, в ушанке, до одиннадцати не сдавался. На двенадцати вступил Ощепков, и дальше они со вторым перекупщиком гнали шубу по две тысячи, как за вещь, проверенную в деле, хотя в листе чёрным по белому стояло, что она спит. Тридцать две Ощепков назвал уже не сразу.

– Тридцать четыре. – Второй перекупщик сложил руки на груди, и Ощепков отвернулся.

Я глянул на Ксению в первом ряду. До тепловизора отряду не хватало сорока пяти тысяч, тридцать четыре из них сейчас давали за одну шубу, а от такого соблазна отмахнуться непросто. Ксения сосчитала не хуже меня и качнула головой. Не передумала.

– По слову отряда шуба уходит за восемь тысяч. – Я показал на медсестру. – Покупательница – она. Давали тридцать четыре тысячи.

– Как восемь? – ахнула медсестра шёпотом, который услышал весь зал. – Тридцать четыре же давали… Вы, может, перепутали?

На задней лавке хохотнули.

– Не перепутал, – сказал я, повернувшись к ней. – Так решил отряд.

Ксения молча взяла её за руку и больше не отпускала.

– Слово покупателю, – сказал я. – Зачем вам шуба?

– Сыну пуховик купили, – тихо ответила медсестра. – На мой уже не хватило. А мне после ночных смен домой автобусом.

Она сунула руку за пазуху и выложила на кафедру сложенные купюры.

– Я даром не возьму, – сказала она ещё тише. – Тут восемь.

Её сбережения до закрывающего удара пролежат на кафедре нетронутыми, как и все деньги этой ночи.

Отряд не отряд, а десятую с лота торги берут, как со всех, только свою долю из неё я отряду же и отдал. Валентина Петровна Ксениных возражений дожидаться не стала и следом отдала отряду свою долю, ту, что ей идёт за дверь. «Пусть на ваш тепловизор идёт».

Я ударил Молотком. Строки над помостом не появилось.

– Спящая, – вполголоса заметила Валентина Петровна. – Аукциону про неё писать нечего.

А я стоял за кафедрой и радовался, как за себя. Ксения‑то выбирала по‑своему, ни на какие плашки не глядя, а выбрала ту, кому шуба своя.

Лоты Ларисиного магазина я провёл по её доверенности подряд, и один из них Ощепков, как водится, перебил у всех и взял на перепродажу. Ларисе с её лотов нужны деньги, кто бы ни купил.

– Шестой, – объявила Валентина Петровна.

Половник лежал у поварихи на коленях, и плашка над ним горела ярко, всему залу на загляденье. Лист я на него писал ещё в воскресенье, его и начал читать:

Половник алюминиевый, столовский, клеймо «ОП».

Что делает: сколько ни разливай – хватит на всех, кто ждёт.

Зарок: себе – последнему.

Вещь спит, в деле не проверено…

И тут я остановился. Час назад эта строка была правдой, а теперь нет, и закрыть лот с неправдой в листе я не мог.

– Поправка, – сказал я залу. – Вещь проснулась на этих торгах, в руках у гостьи, пока она разливала компот. Вы все пили. В деле проверено.

– Подтверждаем! – гаркнули с задней лавки, и над головами поднялась пустая кружка.

Я зачеркнул старую строку, вписал над ней новую и дочитал:

Откуда: Скупка «Деньги сразу», ценник «Ладьи» 50 ₽

С лавок, где сидели сдатчики скупки, кто‑то присвистнул.

– Пять, – начал Ощепков.

– Шесть, – тут же сказала повариха и покрепче взялась за ручку.

– Семь, – бросил Ощепков, даже не обернувшись.

Повариха вынула из кармана кофты свёрнутую получку и прижала её к половнику.