– Чего? – гаркнул мне в ухо Сеня.
– Сеня, это Беляев! – Голоса я не жалел. – Капу Сажину знаешь?
– Капа? – Знакомое имя Сеня расслышал сразу. – Так это ж Капитолина Фроловна! Сажина, у меня над головой, с пятого этажа! А тебе она на что?
– Пельменницу её мне на комиссию сдали, – ответил я. – На донышке гвоздём нацарапано «Капа Сажина».
– А сдал‑то кто? – спросил Сеня.
– Тюрин И., – прочёл я с квитанции.
Тюрин у прилавка дёрнул плечом. Ладони ладонями, а своё имя он расслышал. Глаз только не открыл.
– Игнашка⁈ С четвёртого? – Сеня аж задохнулся. – Да она ж его пельменями кормила, пока у него мать живая была!
Хорошенькая выходила новость. Тюрин сдал вещь соседки сверху, живут они оба в Сенином подъезде, и домой Тюрин ходит мимо Сениной двери.
«Амфибия» толкнулась в запястье за минуту до девяти.
– Сеня, трубку не клади! – крикнул я и пошёл открывать, оставив Тюрина у прилавка. Лариса, с инеем на воротнике, вошла в девять, минута в минуту.
Хлопнула дверь, Тюрин открыл глаза. Глянул на Ларису, потом на часы над кассой, снял ладони с ушей и двинулся к выходу. Ларису он обошёл боком, будто её только что покрасили, и вышел, так ничего и не сказав. Пакет с пельменницей остался на прилавке, второй экземпляр квитанции тоже.
– Это кто был? – спросила Лариса, разматывая шарф.
– Сдатчик, – ответил я. – Сдал, а подписать забыл.
Лариса нацепила очки, висевшие на цепочке, прочла квитанцию, не беря её в руки, а строку под чертой перечитала и расспрашивать не стала.
– Чужое у моей двери не держат, – сказала она и сняла очки. – Сам знаешь.
– Потому и лотом не взял, – ответил я.
Честному сдатчику я не откажу, принеси он хоть ведро без дна, а чужое приму, только если его принесли по поручению самого хозяина.
С хозяйкой теперь была ясность, а вот с Тюриным дело было не кончено. Голову даю, про мою шариковую ему рассказали в «Ладье». Расчёт у них простой. Возьми я пельменницу лотом, в её листе была бы неправда, и я знал бы о ней из квитанции. Перебивать меня на торгах всю зиму «Ладье» ни к чему, ей хватит, чтобы я один раз закрыл такой лот, и Молоток уснёт до ноября. Тогда всё, что у кого проснётся, понесут не ко мне, а на весы «Денег сразу», а очки, которые «Ладья» успеет набрать на моих торгах, при ней и останутся. С ними Гладких и придёт в ноябре за Молотком. А мне за зиму нужно, чтобы проснувшуюся вещь, где бы её ни нашли, первым смотрел я, а не скупка. Да и до новой ступени, до четырёх тысяч, мне не хватало ещё больше тысячи очков.
Строку я показал Тюрину честно, под лампой, да много ли толку в такой честности, если он жмурился, а в магазине, кроме нас двоих, не было ни души? Мне нужны были чужие уши. Эх, вслух бы прочесть, пока Тюрин к двери шёл.
– Сеня! – Я вернулся к трубке. – Послушай, что у меня в квитанции написано. «Вещь не моя. Продать велели».
– Чего? – переспросил Сеня.
– Вещь не моя! Продать велели! – повторил я так, что прохожий за витриной, по‑моему, обернулся.
– Не слышу, громче давай! – потребовал Сеня.
К третьему разу стеснения у меня не осталось никакого.
– Вещь. Не. Мо‑я. Про‑дать. Ве‑ле‑ли, – прочёл я по слогам.
Лариса, пока я звонил, ушла ставить чайник. На втором разе не утерпела и вышла с ним из подсобки, а на третьем поставила его на прилавок, от греха подальше.
– «Вещь не моя, продать велели»? – повторил Сеня на весь подвал, проверяя, правильно ли расслышал. – Так?
– Так! – подтвердил я.
Дверь из Сениной мастерской на лестницу, видно, стояла нараспашку, и в трубке зашаркали по ступенькам. В начале десятого дом уходил на работу. Сверху кто‑то крикнул:
– Сень, кто там у тебя чужое продаёт?
– Не я! – рявкнул Сеня мимо трубки. – Оценщик звонит! Иди, опоздаешь!
Ну всё, строку теперь знал весь Сенин подъезд. Мне только того и надо было.
Я глянул на часы.
– Игнат ушёл от меня минут десять назад, пешком, я в витрину видел, – прикинул я вслух. – До твоего дома быстрым шагом четверть часа. Если пошёл домой, скоро пройдёт мимо твоей двери, он ведь над тобой живёт. Увидишь – повтори ему строку. Громко.
– Это я могу! – обрадовался Сеня.
Долго ждать не пришлось. Я ещё объяснял, какая из себя пельменница, когда Сеня заорал мимо трубки громче прежнего:
– Вон он! Игнат! «Вещь не моя, продать велели» – слыхал?
В трубке протопали вверх по лестнице тяжёлые шаги, через ступеньку, и где‑то высоко хлопнула дверь.
– Прошёл и не пикнул, – сообщил Сеня. – Глухой тут я, а не он. Слышь, оценщик, а мне тут бумагу в телефон прислали. От нового хозяина подвала. Буквы там блохами скачут, а он звонит – я не слышу!
– Ничего не подписывай, – сказал я. – Сначала мне покажи, прочту.
– Так приезжай, милый! – позвал Сеня.
– В четверг днём буду, – пообещал я и положил трубку.
Лариса забрала с прилавка чайник.
– Сеня твой и без телефона докричался бы, – заметила она и понесла чайник в подсобку.
– На то и был расчёт, – ответил я ей вслед. Пока она гремела там чашками, я позвонил Сажиной по имени, тем же смартфоном.
– Сажина Капитолина Фроловна, – сказал я в трубку. – По делу.
Гудок был один, длинный, за ним зашуршало, и шуршало, пока я про себя не насчитал шестьдесят.
– Алё! – грянул старушечий голос. – Кто это?
– Капитолина Фроловна, я по вашей вещи… – начал я.
– Ничего мне не надо! – отрезала она. – Карты ваши и кредиты себе оставьте. Я в сберкассу своими ногами хожу!
И в ухо мне запикали гудки.
Перезванивать я не стал. Второй звонок от того же мужика её бы только напугал, а попросит она больше не звонить, так по зароку смартфона мне её уже и не набрать. Зато есть Ксения Мезенцева. С поисковым отрядом Капитолина Фроловна говорить станет, а до торгов двадцатого декабря время есть.
Лариса вынесла мне чай, третий за утро и первый горячий. Квитанцию Тюрина, незакрытую, без единой подписи, я сложил вдвое и убрал в блокнот до выяснения. С десяти до пяти я на Победы отсыпался.
В среду в десять я со смены приехал на Донбасскую, на первую квартиру нашего уговора с Аглаей. Хрущёвка, второй этаж, однушка. Шофёр курил у подъезда, двое грузчиков бегали вверх и вниз, таскали с «Газели» пустые коробки, а из квартиры пока не вынесли ни табуретки. Выносить до моего осмотра Аглая не давала и сама ждала меня в прихожей с блокнотом. Наследница лет тридцати, внучка покойной хозяйки, стояла посреди комнаты в расстёгнутом пуховике и с грузчиков глаз не спускала.
Бабушка у неё, видно, была женщина серьёзная. Коробки с квитанциями за квартиру и свет стояли на серванте, перевязанные бечёвкой по годам, с восьмидесятого и до прошлой зимы.
– Она с ЖЭКом за копейку ругалась, – сказала внучка. – И всегда выигрывала. Она бы вас тут всех пересчитала.
– Тогда хорошо, что считать буду я, – ответил я.
По уговору квартиру я смотрю первым. Плашек нашлось две, над хлебницей на холодильнике и над оконным термометром на раме, обе бледные. Какое тут чтение, когда под ногами снуют грузчики. Что умеют хлебница с термометром, разберу потом, когда сяду за листы.
– Вот эти две на ночь, – сказал я Аглае. – Остальное пустое.
Аглая по привычке потянулась было к следующей коробке, перепроверить. Но руку она задержала над крышкой и повернулась к грузчикам.
– Хлебницу и термометр отложите для Беляева, – распорядилась она. – Остальное грузите.
Мои «пустое» и «две на ночь» она занесла в блокнот, на страницу этой квартиры.
Считали мы втроём. Позови внучка чужую бригаду, с неё взяли бы за такую квартиру тысяч тридцать, а всё добро вывезли бы на свалку не глядя. Аглая берёт с наследницы пятнадцать тысяч доплаты, зато всё, что в квартире, забирает на продажу, тем и окупит свою бригаду.
– А стенка‑то румынская! – Внучка хлопнула ладонью по полированной дверце. – Бабушка за неё три зарплаты отдала. Тысяч двадцать стоит, не меньше. Так это вы мне ещё должны!