Возражений у меня хватало, только первое слово я оставил калькулятору и набрал её цифру, пятнадцать тысяч доплаты минус двадцать за стенку. Клавиша «=» не пошла. Я нажал сильнее, и опять ничего.
– Сломался он у вас, что ли? – удивилась внучка.
Аглая смотрела на калькулятор с очень понимающим лицом.
– Не сломался, – ответил я. – Такие стенки висят в объявлениях десятками, по три тысячи, и никто их не берёт, потому что вывезти дороже. А цена, за которую не берут, ещё не цена.
Я стёр и набрал как есть, пятнадцать тысяч минус ноль. Клавиша пошла легко, будто её смазали, и на экране встали те же пятнадцать тысяч.
– Видела я эти объявления, – призналась внучка. – У соседки снизу с весны висит.
– Беляев в ценах не ошибается, – сказала ей Аглая.
Опись я сделал сразу, в своём блокноте, при обеих. По нашему уговору в неё же идут и нижние цены. Хлебницу я записал на торги от четырёх тысяч, а термометр от трёх тысяч. Цены выше я ставить не стал, пусть на спящие вещи хоть кто‑нибудь позарится. Зато дешевле ночью их уже не отдадут, а непроданные вернутся к Аглае. Она обе строки к себе переписала.
– Одна квартира есть, – сказала она без улыбки. – Осталось две. Грузчикам я плачу в пятницу, а за хлебницу с термометром получу двадцатого. И то если уйдут.
Внучка переводила ей доплату с телефона и вдруг подняла голову.
– А если вы там что дорогое найдёте? – спросила она.
– По договору что в квартире, то моё, – ответила Аглая. – Захочу – поделюсь. Обещать не буду.
– За эти две днём в скупке и на проезд не дадут, а ночью – от той цены, что я записал, если вообще кто возьмёт, – вмешался я. – А бабушка ваша первым делом проверила бы, сошлось ли. Сошлось.
Внучка махнула рукой, улыбнулась и подписала Аглае акт вывоза.
Выспался я в тот день в своё удовольствие, с половины двенадцатого до семи, а на смену взял банку гречки с тушёнкой.
В среду вечером Ксения меня опередила и написала сама. В четверг у неё сутки на пульте, по хозяевам вещей из подвала Дома быта есть новости, и надо решить, куда людям приходить за своим. Позвала зайти днём.
В четверг я поспал с половины десятого до часу, маловато, зато в половине второго уже сидел в диспетчерской управляющей компании, у стола Ксении, и грел руки о кружку чая из их чайника. Три телефона компании трезвонили по очереди, а четвёртый, карболитовый, с буквами на диске, молчал на краю её стола, безо всякой розетки.
Ксения подвинула мне листок из своей отрядной тетради.
– Двое хозяев живы, – сказала она. – По Ирининым выпискам из журналов отряд вчера дозвонился до обоих.
– Пусть несут свои старые квитанции Валентине Петровне, в Дом быта, – сказал я. – По ним она и выдаст, под роспись.
– А если квитанции за столько лет не сберегли? – Ксения подняла глаза от тетради.
– Тогда пусть берут паспорт. – Я отставил кружку. – Номер квитанции висит на самой вещи, а фамилия есть в Ирининой выписке.
Ксения записала и это, а я, не дожидаясь, пока её опять отвлечёт телефон, рассказал ей про пельменницу.
– Меня Капитолина Фроловна уже раз за жулика приняла, – объяснил я. – Лучше вы с ней первой заговорите.
Ксения кивнула, сняла карболитовую трубку и назвала:
– Капитолина Фроловна Сажина. По делу.
Шуршало в трубке так же долго, как у меня во вторник, а потом голос Капитолины Фроловны грянул на всю диспетчерскую:
– Алё!
– Капитолина Фроловна, меня зовут Ксения, я из поискового отряда, – заговорила Ксения своим диспетчерским голосом. – Со мной Беляев. Он нашёл вашу пельменницу.
– Дак каку таку пельменницу? – не поняла Капитолина Фроловна.
Ксения передала трубку мне.
– Вашу, Капитолина Фроловна, – сказал я. – Соты, алюминий, со скалкой.
Трубка подозрительно помолчала.
– А ну‑ка… Это ты, что ль, во вторник звонил? – Голос стал ещё громче. – А я‑то думала, опять жулики!
Ксения ни о чём не спросила, только записала звонок в журнал заявок.
– Я, – признался я. – А на донышке у неё гвоздём нацарапано «КАПА САЖИНА». Печатными.
– Моя! – ахнула Капитолина Фроловна. – Я ж её ещё при Брежневе гвоздём подписала, чтоб по подъезду не загуляла! Это про неё, что ль, Сенечка во вторник на весь дом кричал, что чужое продают?
– Про неё, – подтвердил я. – Её у вас сосед сдал как свою. Вещь у меня, верну вам в руки. Только сперва послушайте. Есть торги, где такие вещи берут не на вес. Половник на прошлых торгах ушёл за двенадцать тысяч, а под Новый год за вашу и пятнадцать дадут. А могут и меньше, как пойдёт.
Она так затихла, что я испугался, не бросила ли опять трубку.
– Пятнадцать тыщ? – переспросила она наконец. – За пельменницу? Сынок, ты с утра не принял ли?
– С утра я спал, – ответил я. – А цену говорю как оценщик.
Думала она долго, а я из осторожности помалкивал.
– Одной мне в ней всё равно не лепить, – сказала она тише. – Ладно. Продавай. Только чтоб при мне было. А кому – я сама скажу.
– Через час буду у вас с бумагой, – пообещал я.
Трубку я вернул Ксении, пора было и честь знать. Она положила её на рычаг и развернулась к пульту, на котором опять мигал вызов из застрявшего лифта.
Через час я был на Калинина и в этот раз вошёл через подъезд, сначала мне надо было на пятый этаж. Из Сениной мастерской на лестницу есть свой выход, Сеня из него и выглянул. Я прокричал ему, что лот Капитолины Фроловны примем у него. Ей до мастерской только по лестнице спуститься, а в субботу он и проведёт её через свою дверь на торги. Сеня закивал, сунул мне квитанционную книжку и ткнул пальцем в потолок:
– Пятый, направо!
Пельменница ехала со мной в том же пакете, в котором её принёс Тюрин.
Коврик у двери на пятом этаже был связан из старых колготок, такие я последний раз видел в детстве, а из‑за двери пахло тестом. Открыла маленькая старушка в кроличьей шапке, хотя батареи в подъезде жарили вовсю. Шапка была мужская, размера на два больше, и держалась у неё на ушах. Разговаривая, хозяйка прикрывала рот ладонью.
– Беляев, Максим, – представился я. – Это я звонил.
– Заходи, «жулик», – усмехнулась Капитолина Фроловна и посторонилась. – Ты уж не обижайся, сынок. Мне по телефону и не такое сулят.
– Жулик бы вам её назад не принёс, – ответил я и протянул пакет.
Руки у неё были крупные, рабочие, и пальцы до конца уже не разгибались. Пельменницу она взяла сразу, как своё, а всё‑таки сперва перевернула её вверх донышком, провела пальцем по процарапанным буквам и только тогда пустила меня на кухню.
– Одна сяду лепить – не лепится, хоть плачь, – пожаловалась она, поглаживая соты. – Тесто рвётся, к доске липнет. А мы с мужем всю жизнь вдвоём лепили, так ни один не слипся.
Я положил на клеёнку квитанцию из Сениной книжки и объяснил, что вещь её, а лот ночью поведу я, по её поручению, а кому и за сколько отдать, решит она сама. Строку, без которой я бы за этот лот не взялся, показал пальцем. Капитолина Фроловна сходила за своей ручкой, села и вывела крупно, с нажимом, будто наряд подписывала:
«Лот ведёт по поручению: Беляев М.»
И расписалась так, что продавила клеёнку.
– А продавать где будешь? – спросила она. – Я при этом быть хочу. Чтоб при мне.
– На торгах, в субботу ночью, – ответил я. – Сами и посмотрите, кому она достанется. Туда вас Сеня проведёт.
– Сенечка? Ночью? – Она подумала. – Ну, с Сенечкой можно. Пусть она у него пока и полежит, у Сенечки целее будет.
Теперь бы дождаться ночи на двадцатое декабря. Сядет Капитолина Фроловна в зале в этой самой мужской кроличьей шапке, и поглядим, кому её пельменница нужнее.
Про Тюрина я спросил уже в прихожей, на прощание.
– Игнашка? – Она только рукой махнула, беззлобно, по‑соседски. – Дак он у меня её на вечерок попросил. Пельменей, говорит, налеплю. Подо мной живёт, один остался. На вечерок, сынок.