Спускался я мимо квартиры под Сажиной, на четвёртом этаже, и дверь там была закрыта. Стучать я не стал, толку‑то. Кто велел ему продать, Тюрин мне всё равно не скажет.

Пельменницу Сеня поставил на полку за верстаком, к лотам своей двери, ведь и принята она теперь по его книжке. Бумага нового хозяина лежала на верстаке, распечатанная. Хозяин, по словам Сени, вчера сам её принёс, потому что в телефоне толку нет.

– Ты обещал, – напомнил Сеня и подвинул её ко мне. – Читай. Я не читал.

Я прочёл её Сене вслух, в самое ухо. Бумага оказалась договором аренды на будущий год. С первого января аренда поднималась до пятидесяти тысяч в месяц, а не подпишет Сеня – съезжать ему к тридцать первому декабря, когда кончится старый договор. Аппетит у нового хозяина разгулялся, а ведь Сеня ему и так платил двадцать четыре тысячи, втрое больше прежней платы. А в последних строках нового договора, мелким шрифтом, сидел пункт похлеще пятидесяти тысяч. По нему Сеню можно было выгнать, предупредив всего за тридцать дней. Внизу стояла фамилия хозяина, Кудрявцев.

– Пятьдесят? – охнул Сеня, и тут на стене зазвонил его телефон с усилителем.

– Чего? – Сеня снял трубку.

– Семён… – позвал мужчина в трубке, и сразу тот же голос, только глуше, долетел из‑за двери в задние комнаты: – Дядь Сень, это Арсений! Я вам там написал!

– Чего⁈ – заорал Сеня в трубку.

Дверь в задние комнаты распахнулась, и вышел молодой мужчина с телефоном у уха и рулеткой в другой руке.

– Я вам написал, – повторил он уже без телефона, в трёх шагах от Сени. – В мессенджер.

– А я тебе говорил, что букв не вижу, – проворчал Сеня, вешая трубку. – Ты мне ртом говори.

Так вот он какой, новый хозяин подвала. Лет тридцати с небольшим, борода подстрижена волосок к волоску, чёрная куртка, и пахло от него апельсиновой цедрой и мокрой тряпкой, как за барной стойкой к концу вечера. Телефон он положил на верстак экраном вниз.

– Вы знакомый дяди Сени? – уточнил он и протянул руку. – Арсений.

– Беляев, оценщик, – ответил я, пожимая её. – Читаю Сене бумаги.

Арсений кивнул, вернулся к дверному проёму и растянул рулетку по задней комнате. Оценщику за мастерской делать было нечего, комнаты там стояли пустые, метров семьдесят голого бетона под одной лампочкой.

– Стойка встанет вот здесь, – пробормотал он. – На двенадцать посадок.

Смотав рулетку, он повернулся к Сене.

– Семён… – Он запнулся на отчестве, не вспомнил и сдался. – Дядь Сень, я правда не хочу вас выгонять. Но с января аренда по рынку. Не потянете – съезжайте, я не обижусь. Вы мне в третьем классе стекло на дедовы часы даром вставили, я помню. Только банк про это стекло не знает.

– Подвал вы брали в кредит? – спросил я прямо. – Сколько платите банку в месяц?

– Восемьдесят одну тысячу. – Арсений взял с верстака телефон, открыл график платежей и повернул экраном ко мне. – Можете проверить.

– Верю, – сказал я. – Тогда смотрите, что у вас выходит. Задние комнаты пустые. Съедет Сеня – с января пустой будет и передняя. Пустой подвал сдаётся месяцами, а банку вы платите каждый месяц. А бар – это зал, лицензия и вытяжка по фасаду. Вытяжку решает весь дом, собранием.

Арсений покосился на ключницу у порога. Ключи на ней были от доброй половины квартир этого дома, и я бы на его месте не надеялся, что на собрании про вытяжку жильцы поднимут руки против Сени.

– Выходит, «съезжайте» вам дороже, чем Сене, – сказал я.

Арсений сделался очень вежливым.

– Вы абсолютно правы, – сказал он. – Но пятьдесят – это рынок.

– Одному Сене пятьдесят и правда не потянуть, – согласился я. – А вдвоём сорок пять потянут. Один пустой месяц вы этими пятью тысячами будете отбивать десять месяцев.

– Вдвоём – это с кем? – насторожился Арсений.

– С часовщицей с Кировградской, Сизовой, – ответил я. – Её мастерскую в Доме быта в феврале через суд выселить хотят.

– Сизова? – переспросил Сеня. – Это которые Сизовы, часовщики? Пускай. Глаза у меня уже не те, батарейки с браслетами мне одно мученье. Ей отдам.

Нину я набрал обычным звонком, номер её у меня был, а объяснения приберёг до встречи.

– Нина, приезжайте к Сене на Калинина, – сказал я. – Сейчас. С рулеткой.

– Что мерить? – спросила Нина.

– Встанет ли ваш верстак, – ответил я.

Трубку она положила без всякого «до свидания».

– Позовёте, я наверху, – сказал Арсений, убирая телефон в карман. – Я над вами живу, в бабушкиной двушке.

Нина приехала минут через двадцать, в рабочем халате под серым пуховиком. Спорить готов, из‑за верстака она встала на минутку, да так и поехала.

– Сизова, – представилась она Сене и протянула крепкую руку. – Нина.

– Пахомов, – ответил Сеня, пожимая её. – Сеня.

Про аренду на двоих с января я рассказал коротко, мастеру разжёвывать незачем. Нина выслушала, не перебивая, и обвела глазами подвал: дверь на улицу, окно под потолком, Сенин верстак и по стенам сотни часов. Взгляд этот я узнал, сам так прицениваюсь к квартире перед описью.

– У меня мастерская есть, – сказала она. – В чемодане.

– Есть, – согласился я.

– Работать там можно, – рассудила Нина. – А приёмку не поставишь. Комната два на два, и лезть туда через крышку, по табурету. Дед с ходиками туда полезет? Не полезет. А на полу в коридоре я приёмку вести не стану. Коридор Дома быта к февралю и так опустеет.

– Раньше февраля вас оттуда не выставят, – напомнил я.

– Вы говорили, – кивнула Нина. – Раньше не выставят. А в феврале суд, и его можно проиграть. Тогда опять как в ноябре. Ищи угол, а найдётся сырой на Бакинских комиссаров. – Она глянула на дверь. – А тут вход с улицы. Клиент с тротуара – и сразу ко мне.

– А съеду я, весь подвал под бар уйдёт, – вставил Сеня.

– И второго такого не будет, – согласилась Нина. – Подвала с часовщиком на Уралмаше больше нет. Декабрь у меня сытый, батарейки, браслеты под ёлку. Январь из него закрою.

Она достала из кармана рулетку и пошла к Сениному верстаку. Мерила она молча и долго, от стены до верстака, от верстака до окна, а потом ещё присела и поглядела, как из окошка падает свет.

– Встанет верстак, – сказала она.

– Половину потяну, – продолжила она, сматывая рулетку. – А остальное?

– Вторую половину поделим, – ответил я. – Из сорока пяти тысяч вы платите двадцать две с половиной, Сеня заплатит двенадцать с половиной, а оставшиеся десять тысяч в месяц внесёт наш Дом, с ночных торгов: за свою дверь, за Сенину ключницу.

– В долг не беру, – отрезала Нина.

– Так это и не вам, – возразил я. – Это Дом за дверь платит.

– Дверь мою на торги ключница держит, – объяснил Сеня и кивнул на домик у порога. – Только тут и держит. Не потяну аренду – съеду и ключницу свою заберу, а без неё через эту дверь на торги больше никто не пройдёт.

– Ларисе и Валентине Петровне скажу сам, – добавил я. – Не согласятся – заплачу из своей доли.

Нина подумала, глядя на ключницу, и согласится она или нет, по лицу было не угадать.

– Тогда двери спасибо, – сказала она.

Арсению я написал на номер из договора, и через минуту он спустился. Сорок пять тысяч с двоих арендаторов он пересчитал в телефоне.

– Сорок пять каждый месяц, и ни одного пустого, – сказал он наконец. – Сходится. А бар потом, в задних комнатах, когда дом за вытяжку проголосует.

– Тогда ещё одно. – Я показал ему пункт в конце договора. – Расторжение с уведомлением за тридцать дней. С этим пунктом выставить их вы сможете в любой месяц. Вычеркните.

Арсений перечитал пункт, и уговаривать его не пришлось. Вычеркнул сам, своей ручкой из куртки, жирно, в две линии.

– Но и вы тогда раньше года не съедете, – сказал он. – Мне пустые месяцы тоже ни к чему.

– На год и подписываем, – ответил я. Арсений вписал на распечатке сорок пять вместо пятидесяти и вторую фамилию в арендаторы, и под правками расписались Пахомов, Сизова и Кудрявцев. Год! Целый год ключнице висеть у своего порога.