Шкаф в комнате был набит до потолка. Конфеты, которым срок вышел лет десять назад, в коробках с выгоревшими крышками, наливки с самодельными наклейками, полотенца, так и не вынутые из целлофана, вязаные носки, по паре перетянутые ниткой.
– А это сколько? – спросил младший, сняв с полки «Ассорти».
– Это от больных, – ответил сын. – Мать участковой была. Сладкого в рот не брала, а несли ей сорок лет.
Младший поставил «Ассорти» на место бережно, как чужой подарок, и взялся за бутыль с наливкой.
– А это? – спросил младший уже потише.
– И это, – ответил сын.
– На свалке за такое ещё и по весу доплатишь, – заметила Аглая и всё‑таки записала в блокнот «конфеты – шкаф».
Носки, между прочим, были отличные, шерстяные, ручной вязки.
Сумку я снял с крючка сам, и ручка, вытертая до картона чужой ладонью, легла в мою неловко. Замок открылся туго, со щелчком, как у школьного портфеля. Спиртом из неё уже не пахло. Фонендоскоп лежал на дне, свёрнутый кольцом, и стоило мне его вынуть, как плашка над ним разгорелась и строки стали читаться. Аглая прочла её вместе со мной.
Предмет: фонендоскоп.
Свойства предмета
Что делает: кто слушает им, слышит, где у человека болит.
Зарок: что услышал – скажи ему самому. Утаишь – станет простой трубкой.
Вторая цена: 45 очков.
Вот это была вещь. Что болит и почему, решает врач, но сначала ему нужно понять, где искать, а именно этого больной часто сказать не может, будь то старик, младенец или человек, которому под утро уже не до слов. За него скажет трубка. И зарок у неё был докторский, без снисхождения. Сколько раз хозяйке приходилось говорить людям то, чего они слышать не хотели, я и представить не мог, но трубка за сорок лет простой так и не стала. Сын смотрел на неё и ждал, что я скажу.
Головка была стёрта с одного бока, под большим пальцем, до жёлтого металла, а трубки возле неё кто‑то переклеил. Не выпуская фонендоскопа, я достал из рюкзака свою лупу. Своей я так ещё ни разу не работал. Стоило навести стекло на шов, и ручка лупы в пальцах потеплела.
Проступили под стеклом руки, женские, сухие, с коротко остриженными ногтями. Они отрезали от бинта полоску, выдавливали на шов клей из мятого тюбика и мотали бинт внахлёст, туго, а кончик прижимали ногтем большого пальца и держали, пока не схватится. Швов было три. Бинт на одном пожелтел, на другом ещё белел, и клеили их, выходит, в разные годы. Новый фонендоскоп эта женщина, видно, ждать не стала и чинила старый сама, между вызовами.
– Клеили дома, не в мастерской, – заключил я вслух. – Одна и та же рука, женская, три раза и в разные годы.
Сын ничего не ответил. Стоя у вешалки, он держал в кулаке пустой рукав белого халата.
Опись я писал тут же, пристроившись у тумбочки под зеркалом. Строку «что делает» в описях для наследников я раньше не ставил, наследнику хватало названия и цены. Но эта опись шла в каталог, и строку я вписал с плашки слово в слово, а сын читал через моё плечо.
На «что делает» он остановился.
– Она так и говорила, – не сразу отозвался сын. – Ей, бывало, скажут, как это вы, доктор, сразу нашли, а другие полгода не от того лечили. А она отвечала, мол, трубка у всех одинаковая, это я сама слышу, где болит.
Говорил он без улыбки, будто читал материны слова с моей строки. Рукав халата он так и не выпустил.
Что трубка умеет, годами проверял на себе весь участок его матери, и такая проверка стоила любой экспертизы. Обычная трубка стоит несколько сотен рублей. Аппарат, которым врач смотрит, что у человека внутри, возят на тележке, стоит он сотни тысяч и без розетки бесполезен, а этой трубке нужно одно ухо. Прикидывая стоимость, я думал не о перекупщике, хотя в зале сорок пять тысяч за неё дал бы и он, а через месяц перепродал бы её тому, кто заплатит настоящую цену. Купить её мог бы частный врач, подстанция скорой или семья лежачего больного. Врач возьмёт кредит, смена скинется с зарплаты, семья займёт у родни. Так собирают тысяч триста, больше вряд ли. А платить они будут за одно, чтобы их человека услышали вовремя.
Ниже я дописал две цены, и Аглая подошла прочесть строку целиком.
«Фонендоскоп в жёсткой сумке, замок латунный. Головка стёрта под большим пальцем, трубки переклеены. Что делает: кто слушает им, слышит, где у человека болит. Нижняя – 45 000. Оценка – 300 000».
– Триста тысяч? – хмыкнул сын. – У меня на участке за такие деньги станок перебирают. А тут трубка.
– Станок перебирают, чтобы работал, – ответил я. – А эту купят, чтобы слышать, где болит.
– Договор я подписал, – помявшись, добавил сын. – Квартиру к Новому году сдавать. Вы мне копию сделаете? Описи. Чтобы было.
Опись я переписал на чистый лист слово в слово, а внизу вывел «Опись и оценка: М. Беляев». До сих пор наследникам хватало моей фамилии и телефона, и такую строку я ставил впервые. Вечером её напечатают, и отвечать за неё мне перед каждым, кто прочтёт. Сын сложил лист вдвое и, сунув во внутренний карман куртки, застегнул карман на молнию.
Едва за ним закрылась дверь, Аглая в прихожей раскрыла блокнот.
– Три квартиры по уговору свели, – напомнила она. – Эта уже сверх. Я говорила, что про остальные посчитаю. Давайте сейчас.
Посчитать остальные значило решить, какие её квартиры сверх трёх по уговору я смотрю первым, какие вещи из них идут на мои ночи и кто кому за что платит. Разговор на час, не меньше, а печать каталога была назначена на половину шестого, и со смены я ещё не ложился.
– Остальные посчитаем после Нового года, – ответил я. – По итогу новогодней ночи, где ваша трубка идёт первым лотом. Сейчас – каталог.
– Посчитаем, – согласилась Аглая.
Строку моей описи она переписала к себе в блокнот слово в слово, а визитку Кирилла, лежавшую закладкой на странице Донбасской, переложила на новую. Я сложил свой лист вчетверо, для копицентра.
– Вам на Ильича? – спросила Аглая, убирая блокнот. – Подвезу.
Пластмассовая собачка на панели «Газели» кивала до самого Ильича, соглашаясь со всем, что видела за стеклом. Лариса выписала квитанцию «Лот 1. Новогодние торги. Продавец – Брусницына», Аглая расписалась в ней как сдатчица, и сумка с латунным замком легла в подсобке на полку лотов. Дома я проспал до половины пятого.
В копицентр у метро «Уралмаш» я пришёл к половине шестого, съев по дороге сосиску в тесте, а за стеклом уже стояла настоящая ночь. Остальные лоты, со второго по шестой, я заранее выписал с листов приёма, потому что вещи давно лежали под квитанциями, каждая там, где её приняли. Девушка за стойкой набирала с моих листов быстро и читала себе под нос ровным голосом, каким объявляют номер очереди.
– Калоши резиновые, – прочла она и, дойдя до строки «что делает», стала читать медленнее. – По воде – как по земле. – Пальцы у неё замерли над клавиатурой. – Это реклама?
– Опись, – ответил я.
– А кто составил? – уточнила она.
Я показал на подпись внизу листа. Девушка посмотрела на подпись, потом на меня и набрала дальше.
Первая страница получилась такой, какой я её и задумывал. Сверху крупно – «Новогодние торги. Ночь с 31 декабря на 1 января». Ниже – «Лот 1. Фонендоскоп», моя строка из докторской квартиры, только без нижней, «Оценка – 300 000» и подпись «Опись и оценка: М. Беляев». А в самом низу мелко – «Приём лотов – комиссионный магазин на Ильича».
Сорок экземпляров обошлись мне в две с половиной тысячи рублей, из своих. Пачку девушка отдала тёплую, из‑под аппарата. Терпение у меня кончилось сразу за дверью. Верхний экземпляр я раскрыл под фонарём и постоял над ним. Во всей пачке сорок раз стояла моя фамилия, и прочтёт её теперь весь город. Мороз щипал за пальцы, а мне давно не было так хорошо.
В среду я разнёс каталоги. Ларисе оставил пачку, и один экземпляр она тут же положила у кассы, а остальные обещала раздать покупателям. Валентина Петровна в «Мехах» взяла два и один сразу спрятала в ящик с выкройками. Мухин нашёл свои калоши на второй странице и потребовал ещё три экземпляра, для родни. Лузгин прочёл первую страницу, отхлебнул из термоса и прочёл ещё раз.