– За трубку, значит, – протянул он. – Триста тысяч.

К вечеру, как я потом узнал, трубка в пересказах подорожала вдвое, а заодно пошёл слух, что на Ильича по ночам пачки считают. Я в это время спал, и слух дошёл до меня последним, уже после того, как по нему ко мне пришли.

Магазин в ночь на четверг стоял пустой, потому что после трёх на Ильича даже таксисты за сигаретами не заглядывают. Я сидел за прилавком под лампой, с чаем и листами к ночи двадцать пятого, и тишина меня не тревожила. Такие ночи я любил больше людных, в них лучше думалось.

В десять минут четвёртого запястье под ремешком «Амфибии» дёрнуло, будто по часам щёлкнули изнутри. Поднеся их к лампе, я увидел, как секундная стрелка запнулась на шестёрке, постояла и пошла дальше. Часы объявляли гостя.

Я отодвинул листы и вышел из‑за прилавка навстречу. Звонок звякнул, и вошёл парень лет двадцати, в капюшоне и осенней куртке, в какой по нашему декабрю долго не проходишь. В правой руке у него был кухонный нож с пластмассовой ручкой, в левом кулаке – сложенный лист.

Увидев нож, я отступил за прилавок, но прятаться не стал, остался на виду и положил обе руки на стекло. Испугался я сразу и всерьёз, аж живот похолодел. Но страх страхом, а отвечать в магазине, кроме меня, было некому, и от этого понимания голова у меня стала ясной.

– Пачки давай, – потребовал он и встряхнул лист, разворачивая его одной рукой.

Я узнал первую страницу моего каталога. Кончиком ножа он ткнул в «300 000».

– И трубку, – добавил парень. – Вот эту.

На «эту» голос у него сорвался, и по этому срыву я решил, что ножом он грозит впервые. Видно, он ждал крика, суеты и денег, которые ему сами сунут в руки. А здесь горела одна лампа и стоял я.

Трубка лежала в подсобке, на полке лотов, с Ларисиной квитанцией, и, пока вещь здесь, за неё отвечал я. А на первой странице под её строкой стояла моя фамилия. А в углу витрины под лампой блестел Ларисин самовар, и его нельзя было отдавать ни за что.

Ящик под стойкой я выдвинул сам, чтобы он видел, и показал ему мелочь, рублей на триста сорок. Больше там ничего и не было.

– Выручку хозяйка уносит в семь, – сказал я.

Сочинять мне ничего не пришлось. Ларисе к десятому января опять платить аренду, и в декабре она уносила и выручку, и деньги, что раньше оставляла мне на ночные покупки.

– Трубку давай! – крикнул парень, и нож качнулся в мою сторону.

– Днём это трубка, – ответил я тем голосом, каким на приёмке называю цену. – В «Деньгах сразу» её кинут на весы. Триста тысяч – цена торгов. А первую страницу весь город читал, краденую узнают сразу.

Про весы в «Деньгах сразу» он, похоже, знал и без меня. Лицо у него дёрнулось, и, завертев головой, он выронил лист на пол и схватил было за рукав дублёнку на вешалке.

– С молью, – бросил я ему в спину. – Пятьсот рублей, если не разглядят.

Он метнулся к витрине с телефонами.

– Комиссионные, – продолжал я. – Сдатчик записан по паспорту, номер аппарата – в журнале. Краденый не продашь.

Тогда он повернулся к углу витрины. Самовар сиял под лампой, пузатый, с мятым краном, и с порога казался самой дорогой вещью в магазине. На блеск латуни ловятся многие, а уходят такие вещи чаще всего в лом. Дороже для меня в этом магазине ничего и правда не было, только цена эта ни в одном журнале не стояла. Парень протянул к самовару свободную руку.

Я не шелохнулся.

– Жаровой, на углях, – назвал я тем же голосом, что над дублёнкой. – Латунь, кран мятый. В лом – шестьсот рублей, и в приёмке паспорт спросят.

И рука его остановилась, не дотянувшись до крана на ладонь. Злобы в лице у него не было, глаза были усталые, и мне стало его почти жаль. Постояв так, он опустил руку, шагнул к прилавку, сгрёб из ящика мелочь в карман куртки и вышел. Звонок звякнул ему вслед.

Руки у меня затряслись, только когда дверь закрылась. И чаю я себе налил мимо, на стекло прилавка, а потом долго смотрел, как к краю подбирается лужица.

Стекло я вытер рукавом и набрал 112. Наряд приехал минут через двадцать, двое записали приметы – капюшон, куртку не по сезону, нож с пластмассовой ручкой, – и, приняв от меня заявление, уехали. Надежды найти его в их голосе я не услышал.

Первую страницу каталога я нашёл на полу, где вор её выронил. Нож пробил бумагу у самого «300 000». Я разгладил лист и убрал под прилавок, выбросить его рука не поднялась. По этой странице меня и нашли, ведь адрес внизу я напечатал сам.

Запирать дверь из‑за одного ножа я не стал, и магазин работал до утра, как всегда. В четыре я позвонил Ларисе и рассказал по порядку, называя цены.

– Руки трясутся? – спросила Лариса. – Буду в девять. Чайник не трогай.

Пришла она в девять, хоть часы по ней сверяй. За витриной ещё синело, на Ильича горели фонари. Не снимая пальто, Лариса прошла в угол витрины, к самовару, и тронула пальцем мятый кран.

– Шестьсот рублей, значит? – Она так и не обернулась.

– В лом, – ответил я.

Лариса поджала губы. Самовар был мамин, и цену ему она знала свою. Но, проходя в подсобку ставить чайник, она тронула меня за плечо, и у меня защипало в глазах.

Аглая вошла в десять минут десятого, с блокнотом под мышкой. В такое время она обычно бывала уже на квартире, и раз пришла сюда, значит, дело не терпело.

Поздоровалась она с нами обоими.

– С ножом к нему ночью приходили, – сообщила из подсобки Лариса.

Аглая остановилась у прилавка.

– Целы? – спросила она и квитанцию доставать не стала.

– Целы, – ответил я. – И вещи целы.

Тогда она вынула из блокнота Ларисину квитанцию на лот 1 и положила на стекло. По одной этой квитанции я понял, зачем она пришла, ещё до того, как она заговорила.

– По их оценке я «Ладье» ничего не сдаю, вы при этом были, – начала Аглая. – А по вашей сдам. Гладких вчера звонил, спросил, не моя ли трубка на первой странице. И я прочла ему нижнюю цену из блокнота. Трубку «Ладья» берёт по вашей описи. Сорок пять тысяч платят сегодня, живыми, а доплату обещают после своих торгов второго января. До удара вещь моя.

Она переложила блокнот из руки в руку.

– В пятницу, до праздников, плачу ребятам премию, каждому по недельному заработку сверху. За бокс мне вчера выставили счёт на январь, платить вперёд. Ваша ночь – тридцать первого, деньги – после молотка. – Аглая подняла на меня глаза. – Вы сказали – после Нового года. Я посчитала сейчас.

– Тогда посчитаем до конца, – ответил я. – Доплата у «Ладьи» твёрдая или как продадут?

– Как продадут, – ответила Аглая. – За вычетом их десятой.

– Значит, твёрдые у вас только сорок пять, – посчитал я. – Продадут второго января за триста – вам двести семьдесят. А за сто – девяносто.

– То‑то и оно, – кивнула Аглая. – А мне в пятницу нужны твёрдые.

Двести семьдесят и девяносто она записала в блокнот, под строкой трубки.

– Третья квартира – ваша, как договаривались, – продолжила она. – На двадцать пятое. Меня в ночь не будет. Поведёте?

– Поведу, – ответил я.

Лариса, умница, сама принесла из подсобки обе квитанции третьей квартиры. Аглая взяла у неё ручку и мелкими круглыми буквами, совсем не бригадирскими, вписала в обе строку «Лот ведёт по поручению» и мою фамилию.

– Деньги – когда продадите, у Ларисы по квитанциям, – добавила она, возвращая ручку. – Квартиру тётки пышминского наследника, того, с трамваем, весной смотрите вы. Это сверх трёх, как я при уговоре и сказала. А до праздников вещи с квартир сдаю «Ладье», по вашей описи. Там деньги в день сдачи.

Лариса раскрыла книгу выдачи, нашла строку лота 1 и вписала «выдано», а Аглая расписалась рядом. Я сходил в подсобку и вынес сумку. Отдавая, по привычке щёлкнул латунным замком, как при приёме, – держит. Аглая взяла сумку за вытертую ручку и поставила у ног.

Потом открыла кошелёк и выложила на стекло четыре с половиной тысячи рублей.

– Десятая с нижней цены, – пояснила Аглая. – Опись вы делали на свою ночь.

Я взял одну тысячу, а остальное подвинул ей обратно.