*Машинка швейная ручная, «Подольск», в футляре. Сдатчик – ООО «Ладья». За сдатчика – Лаврентьев К., по доверенности. Дверь – Ильича. На 30.12.*
Квитанция как квитанция.
– И ещё, Лариса Геннадьевна. – Расписавшись, Кирилл постучал ногтем по рулону. – Мы были бы признательны, если бы афиша постояла у вас в витрине.
Во всей витрине, от стекла до стекла, стоял один самовар. Лариса посмотрела на самовар, потом на Кирилла.
– Витрина у меня занята, – ответила она.
Кирилл тоже посмотрел на самовар. Самовар блестел под лампой и подвигаться не собирался.
– Тогда, с вашего позволения, мы разместимся напротив. – Кирилл вынул из кармана пальто моток скотча. Скотч он, похоже, припас заранее.
– Остановка не моя. – Лариса пожала плечами.
Колпачок на ручку Кирилл надел лишь на пороге, до последнего ждал, что я спрошу про лист. Только когда он вышел, я заметил, что всё это время держал плечи под самыми ушами. Через стекло я смотрел, как он клеит афишу на павильон остановки напротив, под фонарь, по углам, и разглаживает пузыри ладонью.
Пока он там клеил, я снял с футляра крышку, подложил под лапку чистый бланк квитанции и покрутил маховик. Игла заходила шаг в шаг, по бланку побежала дорожка проколов, а ход был мягкий, без единого щелчка. Машинка исправная, строчить будет. Футляр я отнёс в подсобку, на полку принятых лотов. Дни до торгов были у меня для продавцов новогодней ночи.
Лариса включила чайник. Что вспомнил на Шефской Пётр Ильич, касалось не столько самовара, сколько её мамы. Можно было, конечно, подождать, пока я узнаю всё наверняка, только мама‑то её, и держать это при себе ради собственной уверенности я не стал.
– Лар, – позвал я. – Вчера Пётр Ильич вспомнил про твою маму. Тамара Павловна девчонкой стояла приёмщицей в часовой, а самовар был у них в витрине. Потому она и знала, где ему место.
Лариса как держала чашку, так и замерла.
– Приёмщицей, – повторила она тише обычного.
– А чей он был до часовой, этого пока никто не знает, и Пётр Ильич тоже, – добавил я.
Она поставила чашку, сняла с крючка тряпку и протёрла стекло витрины у самовара, хотя оно и так было чистое.
– Про вещи она мне рассказывала сколько угодно, – отозвалась Лариса, не оборачиваясь. – А про себя ни разу. – Тряпку она повесила на место. – Спасибо, что сам сказал, Макс.
Смену я сдал и пошёл домой по Ильича. И через триста метров опять наткнулся на ту же афишу, на второй её экземпляр, в окне скупки «Деньги сразу». Там готовили к полудню субботние торги. Кирилл, уже без пальто, раскладывал лоты по столу, а Аглая стояла у стены и писала в блокнот, только в каком из её трёх столбцов, «скупка», «ночь» или «день», через стекло было не разобрать. Она подняла глаза, я кивнул, и она тоже кивнула.
– Опись фонендоскопа на этой афише моя. – С порога я показал Аглае на окно. – Мои описи идут под моей фамилией, это условие вы приняли при Ларисе. А фамилии на афише нет.
– Было такое, – подтвердила Аглая и посмотрела на Кирилла.
– Ручка у вас при себе, – напомнил я ему.
– Ту, что на остановке, допишу сегодня же, – сообщил Кирилл, снимая с ручки колпачок. Он вынул афишу из окна и вывел под описью «Опись – М. Беляев», с длинным тире и крючком на конце.
Дома я доел, что оставалось в маминой банке, и проспал до восьми вечера. Встал и сразу набрал Ветрова.
– Герман Львович, добрый вечер, это Беляев, – начал я. – До новогодней ночи пять дней. Когда поедем?
– Добрый вечер, – отозвался Ветров. – Завтра в девять, если вас это устроит, я буду у вашего магазина. Начнём, полагаю, с Победы.
– Устроит, Герман Львович, – ответил я.
Ксении я позвонил сразу следом.
– Завтра Ветров повезёт меня по книге своего отца, – сказал я. – Первая строка – на Победы, на моей улице. Людей по старым адресам искать – это по вашей части. В девять, от магазина.
– До вторника я свободна, – ответила она. – Может, и на тепловизор что по дороге найдётся. В девять буду.
В девять Лариса приняла у меня смену, а Ксения уже ждала у двери, в шапке, надвинутой до бровей. В пять минут десятого у бордюра остановился старый чёрный «Мерседес», вымытый так, что в боку отражалась наша вывеска. Ветров вышел с перевязанной бечёвкой книгой под мышкой и остался у машины, к магазину подходить не стал.
– Доброе утро. Садитесь, прошу, – пригласил он. – С вашего позволения, с первой строки.
До Победы ехать было пять минут. Ветров заглушил мотор у дома с бывшим прокатом внизу и сам развязал бечёвку. В ноябре он закрывал от меня эту книгу ладонью, а теперь раскрыл у себя на коленях. Из рук, правда, не выпустил, ну да я и не просил. И Ветров повёл пальцем по первой строке до второй её половины:
«Свои – кассирша Дуся и её кот».
До моей коммуналки отсюда было два квартала. Ксения вышла из машины первой и спросила мужчину с собакой про кассиршу из проката. Кассиршу тот не помнил. А котов, сказал, во дворе по утрам кормит старуха с четвёртого этажа, она тут дольше всех живёт. Во дворе она и нашлась, в пальто поверх байкового халата, с кастрюлькой. Котов было штук шесть, кастрюлька одна, и порядок у них соблюдался строже, чем в любой очереди моего детства.
Ветров вышел из машины с книгой, и книгу старуха увидела раньше, чем его.
– Батюшки! Это ж Льва Германовича книжка, – ахнула она. – Он в ней у нас за кассой писал, полприлавка локтем занимал. – Она вгляделась в Ветрова. – Лев Германович?
– Сын, – поправил Ветров.
– Строгий был отец ваш, – вздохнула старуха. – Кота моего в книжку вписал, а я у него двадцать лет – Дуся да Дуся.
– Простите отца, он записывал коротко. – Ветров поклонился ей издали, не выпуская книги. – Позвольте узнать ваше отчество.
– Евдокия Никитична, – с достоинством ответила она.
Он раскрыл книгу на сгибе локтя, достал ручку и вписал над «Дусей» полное имя, «Евдокия Никитична». Сколько я знал эту книгу, Ветров в ней не правил ни буквы. А тут сын написал своё над отцовским, и рука у него не дрогнула. Мне вдруг стало так хорошо, будто это меня самого назвали по отчеству.
– Который тут ваш? – спросил я про котов.
– Того давно нет. – Евдокия Никитична показала ложкой на рыжего, который ел за двоих. – Этот пятый.
– Отец, признаться, записал кота, но которого – не указал. – Ветров не отрывал глаз от страницы. – Придётся считать, что кот в этой строке переходит по наследству.
Ксения отвернулась к подъезду, но плечи её выдали.
Чаю нас позвали на четвёртый этаж. Ветров поднялся с нами и, как на Шефской, остался в прихожей, в пальто. Книгу он держал закрытой, заложив пальцем нужную страницу. Когда Евдокия Никитична потребовала показать, чего там про неё понаписано, он открыл книгу на пальце и терпеливо держал, пока она вслух не дочитала до самой точки.
В кухне нас встретила корзина чужих носков с пришпиленными бумажками «кв. 9», «кв. 14». Штопала хозяйка на перегоревшей лампочке.
– Грибок мой для штопки раскололся, – кивнула Евдокия Никитична на подоконник. – Вон лежит.
Расколот он был надвое и перемотан синей изолентой, как хоккейная клюшка у нас во дворе. Я выпил две чашки с сушками, других завтраков у меня в этот день не случилось. Тут заглянула за носками соседка из четырнадцатой. Носки она забрала и протянула хозяйке сотню.
– С соседей? Да вы что! – Евдокия Никитична отвела её руку вместе с сотней.
Я подумал про грибок с трещиной по шляпке, что лежал у Ларисы на полке. Зарок у него был тот самый, за штопку денег не брать. Похоже, ему теперь было куда идти.
Соседка ушла.
– Старьё я раньше по подъезду собирала. – Евдокия Никитична снова взялась за иглу. – Утюги, чашки, часы, кастрюли. Носила Тамаре Павловне на Ильича, она и сама за мешком заходила. А теперь её нет, а дочке на кассе разве до чужих мешков? Носить стало некому. Приходил тут от «Ладьи» один, молоденький, вежливый. Я его чаем напоила. А мешок не дала. Вещи соседские, с бумажками. Тамаре Павловне я их носила, а не продавала.