Проводить нас она спустилась, заодно и котов докормить, и у подъезда я достал из сумки каталог новогодней ночи, открыл на первом лоте, фонендоскопе, и вывел рядом своей рукой «Снят продавцом». Ксения смотрела мне через плечо – на опись, на «Опись и оценка: М. Беляев», на свежие чернила.
– Носите опять на Ильича. – Каталог я отдал хозяйке в руки. – Вещи Ларисе Геннадьевне покажете, она и решит, что взять. А в новогоднюю ночь приходите сами. Есть у меня там грибок для штопки, тоже с трещиной по шляпке, а держит крепко.
– Если кот отпустит. – Евдокия Никитична сунула каталог в карман пальто.
– Если позволите, Евдокия Никитична, – отозвался Ветров, – я заеду за вами в половине двенадцатого.
– Заезжайте, – разрешила Евдокия Никитична и пошла докармливать котов.
В машине Ветров перевернул страницу. Следующей строкой шла баня на Бакинских Комиссаров, а на полях отцовской рукой, другими чернилами, было приписано «Баню снесли. Федю трезвым так и не застал». Палец его уже уходил ниже.
– Баню снесли, – остановил я его. – Федю – нет.
– Строку, Беляев, отец закрыл сам. – Ветров постучал пальцем по полю страницы. – Бани, насколько мне известно, нет давно.
– Он про баню дописал, а Федю не вычеркнул. Банщики вместе с банями не испаряются. – Я показал на приписку. – Кто после сноса идёт в сторожа, кто в дворники, и чаще всего тут же, по соседству. Заедем.
Ветров с минуту смотрел на приписку, потом сказал «извольте» и повернул ключ.
Вместо бани на Бакинских стоял новый дом с двором за решётчатым забором. Наледь у ворот кто‑то, видно, сколол ещё затемно, и вдоль ограды лежали пласты льда, целые и ровные, как плиты под тротуар. От лома такой аккуратности не дождёшься, после него одна крошка. Дворник в оранжевой жилетке поверх пуховика посыпал дорожку песком, а к воротному столбу был прислонён ледоруб.
Ледоруб я узнал раньше хозяина. Тот самый, Ромычев, что на ночи десятого ушёл за пятнадцать тысяч рублей. По жилетке узнал и хозяина, покупателя той ночи. Пришёл он тогда не через мою дверь, и по имени его при мне никто не назвал. Теперь на ум шло одно‑единственное имя, и то из чужой книги.
– Фёдор? – Я подошёл к решётке.
– Был банщик. – Фёдор опёрся на лопату и прищурился на меня. – А вы ж мне эту штуку и продали.
– Это сын Льва Германовича. – Я кивнул на машину, у открытой дверцы которой стоял Ветров с книгой.
– Сын? – Фёдор стянул рукавицу. – Строгий был человек. Зайдёт, бывало, в баню, глянет на меня и вздохнёт. – Фёдор и сам вздохнул, за компанию. – А я ему обещаю, с понедельника, Лев Германыч, ни капли! Он кивнёт и не поверит.
– А вы‑то? – не удержался я.
– А я с понедельника и бросил. – Фёдор подумал. – Только понедельник тот наступил, когда баню снесли и я на другой конец города съехал. – Он мотнул головой куда‑то за новый дом. – Там меня Льву Германычу было не сыскать, да и никому. А сюда меня уж потом дворником взяли, на старое место. Двенадцатый год тот понедельник идёт, и ни капли.
Ветров положил книгу на капот, раскрыл на этой странице и рядом с отцовским «так и не застал» вывел «Застал» и сегодняшнее число. Ручку он потом убирал дольше, чем доставал. А меня такое волнение взяло, что я едва не хлопнул его по плечу. Ветрова по плечу не хлопают.
Я отдал Фёдору каталог, приписав у первого лота «Снят продавцом», и позвал его в новогоднюю ночь.
– Не, в новогоднюю никак. – Фёдор сунул каталог за жилетку. – Участков у меня с первого числа два, а в ночь петарды. – Он обвёл лопатой двор. – К восьми утра первого чтоб чисто было, люди выйдут, а у меня гильзы по всему двору.
– А ледоруб‑то отбиваете? – уточнил я.
– А то. – Фёдор кивнул. – За месяц отобью, как говорил.
Уговаривать его было незачем. Про второй участок он сказал мне ещё на ночи десятого, под него и ледоруб брал.
Фёдора мы оставили с лопатой и песком, и в машине следующую строку Ветров дал мне только наполовину, ту часть, где стояло «Свои – Валера‑рыбак, с Шарташа; барометр у него не врёт». Рядом по бумаге шла карандашная бороздка. Карандаш стёрли, а вмятина осталась, как почти у всех строк этой книги. Продавил её Кирилл, это я знал ещё с ноября. Ветров провёл по ней пальцем, как щупают трещину в карнизе, проверяя, глубоко ли пошла, и ничего не сказал.
В Пионерском посёлке, за калиткой частного дома, нас встретила вдова, а Ветров остался у машины. Валера умер год назад. В комнате на выгоревших обоях светлел овал, посередине торчал гвоздь.
– Барометр тут висел? – спросил я.
– От «Ладьи» уже были. – Вдова поправила скатерть. – На днях. Аванс дали, памятник к годовщине заказать как раз хватило. А остальное – после ихних торгов.
Афишу она достала с комода. Вчера, сказала, от «Ладьи» и занесли, после субботних торгов, в придачу к той квитанции, что ей оставили за барометр. Разгладила ладонью, нашла фонендоскоп и ткнула в него пальцем.
– Вот как пишут! – Вдова покачала головой. – Читаешь – и вроде сам слушаешь.
Ксения посмотрела на меня. Я достал из сумки каталог, раскрыл на первой странице и положил на комод возле афиши, опись к описи. Вдова прочла обе, шевеля губами, и дошла до строки, которой на афише не было: «Опись и оценка: М. Беляев».
– Может, зря я отдала? – спросила вдова.
Барометра я в глаза не видел. Зато попросил у неё квитанцию «Ладьи». Квитанция была по форме. В ней барометр, нижняя цена – тридцать тысяч, выдана на руки, доплата до верхней – после торгов второго января.
– Цену ему не скажу, – ответил я. – А по бумаге нижняя ваша, и доплату вам должны после торгов, так что квитанцию берегите. Памятник на эти деньги заказали?
– Заказала. К годовщине поставят, – подтвердила она.
– Тогда не зря, – рассудил я. – А барометр забирать я вас не зову.
Каталог я так и оставил на комоде, а у первого лота приписал, как всем, «Снят продавцом».
– В новогоднюю ночь приходите к нам, на Ильича, – сказал я вдове на прощание. – А тому из Валериных товарищей, кто сверялся с барометром, прежде чем выйти на лёд, передайте, что второго января барометр будет у «Ладьи».
На крыльце Ксения спросила, не оборачиваясь:
– Это же ваше?
– Моё. – Я застегнул куртку, спускаясь по ступенькам. – Обидно только, что за мои слова хвалят «Ладью».
У машины Ветров молча закрыл книгу.
Дальше пошло быстрее.
Пекарша на Сортировке стояла в книге среди «своих» с давних пор. Про смену она рассказывала охотнее, чем про себя.
– Двадцать лет это сито со мной на хлебозаводе отработало. – Хозяйка сняла его с гвоздя у плиты, обтерев сетку фартуком. – Я в ночь, и оно в ночь. Мука через него шла как шёлк, а под утро весь цех стоял белый, хоть лопатой разгребай. Завод закрыли, пеку теперь для родни, и то редко. Без Тамары Павловны и нести его было некуда. Ну а раз на Ильича опять принимают, в среду сама и довезу, не маленькая.
Сын печника в частном секторе про ночной Аукцион не знал ничего, а про отца говорил тепло и всё в прошедшем времени. Отцовский мастерок лежал у него в гараже без дела. Печей он не кладёт, а к Рождеству нужны деньги. Сколько дадут, он спросил, и я ответил как есть, что цену назовут торги в новогоднюю ночь. Поверил он нам потому, что мы приехали с книгой, где записан его отец. Ветров открыл ему строку в машине, и тот долго на неё смотрел. В понедельник он привезёт мастерок к Ларисе и при ней своей рукой впишет в квитанцию «Лот ведёт по поручению: Беляев».
Из двух оставшихся адресов на одном нам не открыли, а на другом пенсионерка с первого этажа сдала мне по квитанции электрическую вафельницу. Пекла она в ней по праздникам трубочки на весь подъезд, а теперь печь стало не для кого. В новогоднюю ночь хозяйка обещала прийти сама.
К четырём засинело, и Ветров включил в машине верхний свет. Адреса на этот день кончились, оставались вычеркнутые строки.
– А эти, Герман Львович? – спросил я.
Фёдор мне сегодня показал, что и за отцовской припиской может найтись живой человек.