Пока мы ехали от Кузи, я позвонил Клавдии Семёновне, передал Кузин поклон и его новость: продал Кузя гармонь. Про Колин кофе я расспрашивать не стал: телефон у неё спаренный, соседка снизу может подслушать. Клавдия Семёновна позвала на чай, и я обещал прийти после тридцатого, раньше у меня все вечера расписаны. Дерябина я ещё днём позвал к семи в приёмную Дома быта, посмотреть одну вещь с Сортировки. Валерьян Фомич повторил «девятнадцать ноль-ноль» и предупредил, что будет не один. Я ответил, что можно хоть с оркестром.
Лариса сидела за прилавком над калькулятором. До закрытия оставалось два часа, но по лицу было видно, что мысленно она уже дома.
— Пестов подписал, Лар, — сообщил я с порога. — А сегодня ещё и гармонь. Тоже на пятьсот тысяч, тоже через нас, так что пиши вторую сотню комиссии.
Лариса подняла голову от калькулятора.
— Ещё сто тысяч? — переспросила она, глядя на меня поверх очков.
— Ещё сто, — подтвердил я.
Она достала тетрадку, записала новую сумму и несколько секунд смотрела на результат. Потом выдохнула и откинулась на спинку стула.
— Беляев, я ведь уже не знала, где брать… — Лариса покачала головой и впервые за вечер улыбнулась. — А ты за два дня столько нашёл.
— Пока только договорился, — напомнил я. — Деньги после торгов будут.
— Знаю. — Она накрыла мою руку ладонью. — Спасибо тебе.
Фонарь Шерстобитовых ждал на полке за прилавком, между табуреткой и утюгом. Я обещал Алевтине Степановне найти покупателя и согласовать с ней цену. Дерябину фонарь мог пригодиться: старик давно жил один, без гостей.
У хозяйки фонарь сработал — привёл соседа, который годами к ней не заходил. Теперь хотелось проверить его самому. Заодно выполню условие для получения оттиска: прежде чем продать вещь, нужно лично воспользоваться её силой. Тогда после продажи эта сила останется и у меня.
Я снял фонарь с полки. Внутри плеснуло: керосин остался с хозяйкиной заправки. Я открыл дверцу, чиркнул спичкой и поджёг фитиль. Пламя сразу закоптило, и я убавлял его, пока над огнём не пропала чёрная нитка. Красное стекло я повернул к улице. Красным на железной дороге останавливают целые составы, а мне хватило бы и одного прохожего.
Лариса не отвернулась. Она смотрела, как я чиркаю спичкой и кручу фитиль, а когда я с фонарём шагнул к витрине, отложила калькулятор.
— Беляев, я тебе что про витрину говорила? — спросила она. — Мне только налоговой на огонёк не хватало.
— Так я его и не ставлю, Лар, в руке подержу, — ответил я. — А налоговая в шесть по домам расходится, на огонёк не успеет.
Я встал у стекла рядом с самоваром, держа фонарь за дужку. Лампа горела только у Ларисы над кассой. За стеклом быстро темнело, и скоро мой фонарь остался в витрине единственным светом. На снег под окном легло ровное красное пятно. Кто бы ни пришёл на этот свет, хоть пьяный с остановки, выставить его я уже не смогу: держатель фонаря теперь я, и зарок на мне. А в семь Лариса закрывала магазин, и меня ждал Дерябин. Риск того стоил, иначе я шёл бы к старику с одной догадкой.
Мимо прошла женщина с пакетами и на красное даже не глянула. Пробежали двое школьников. Минут через двадцать от Калинина через Ильича перешёл старик в шапке, заметённой снегом. Шёл он, глядя под ноги, и у красного пятна остановился как вкопанный. На красный, всё по правилам. Постоял, поднял голову к витрине, и у него на груди блеснула часовая лупа на шнурке.
Сеня!
Я пошёл к двери, так и держа фонарь за дужку. Дверь открылась, и я повернулся к гостю лицом.
— Заходи, Сеня! — позвал я.
— Чего? — переспросил Сеня с порога.
— ЗАХОДИ, говорю! — повторил я в полный голос.
— Так я и захожу, — отозвался Сеня, сбивая снег с ботинок. — Головку твою принёс.
Я невольно тронул часы на запястье.
— Где нашёл? — спросил я.
— У одного покойного мастера вдова коробку с винтами на развал вынесла, — рассказал Сеня. — Я её всю перебрал, а там твоя. На той неделе нашёл, да всё нёс.
— А сегодня донёс? — уточнил я.
— Сегодня потянуло, — буркнул Сеня. — Сидел-сидел да и пошёл.
Лариса привстала за прилавком.
— Сеня? С Калинина? — узнала она. — Ты ж маме «Славу» чинил!
— Чего? — не расслышал Сеня.
— «СЛАВУ»! — гаркнула Лариса через весь магазин. — Ты у нас со «Славы» не был!
— Ходит? — спросил Сеня.
— Ходит. Отстаёт, — ответила Лариса.
— Значит, будит позже, — рассудил Сеня. — Тоже польза.
Сеня уже смотрел на фонарь у меня в руке. Он из разбуженных, и над огнём для него висела яркая плашка.
— Давно не заходил… — прочёл он и насупился. — Это я, что ли?
— Ты, Сеня, ты! — подхватила Лариса. — С тех пор как «Славу» нам починил!
Плашки она не видела — просто услышала его слова про «давно не заходил».
Проба удалась: свет в моей руке привёл того, кто давно не заходил, и головку Сеня нёс мне. Значит, и к Дерябину придут, к нему самому. Я поставил фонарь на прилавок.
Сеня придвинул табуретку, вставил лупу в глаз и вынул из нагрудного кармана пинцет.
— Сеня, мы в семь закрываемся! — предупредила Лариса.
— Успею, — пообещал Сеня и стянул часы с моего запястья. — Без очереди.
— Да какая тебе очередь, тут же никого! — не выдержала Лариса.
— Обещал без очереди — значит, без очереди, — отрезал Сеня, склонившись над часами.
— Сколько с меня? — спросил я.
— Ничего не надо, — отмахнулся Сеня. — Для своих.
— Обещал ты без очереди, а не бесплатно, — возразил я.
Брать у мастера вещь просто так я не стал: раз беру, значит, покупаю. А у моих весов зарок: что покупаю, взвесить и оплатить по стрелке, ни рублём меньше, иначе сила из них уйдёт. Я достал весы из-под прилавка.
— Ты что, головку на вес покупаешь? — изумился Сеня.
— Я всё на вес покупаю, — ответил я, взял у него новую головку и положил на весы.
Стрелка качнулась куда сильнее, чем положено кусочку латуни, и замерла. Я отсчитал Сене пятьсот сорок рублей.
— Как за поллитру, — хмыкнула Лариса. — Ровно.
Сеня сложил деньги вдвое и сунул в нагрудный карман.
Колдовал он минут десять, заодно сменил прокладку и за всё это время не сказал ни слова. Чужую гладкую головку он положил на прилавок передо мной, отдельно и на виду, как вещественное доказательство. Часы он вернул мне. Я завёл их новой головкой, застегнул ремешок и поднял руку к лампе.
Раньше головку со звездой мне показывала только «Смена» — такой, какой она была до замены. Теперь такую же поставил Сеня, и я видел её своими глазами.
Я повертел запястьем под лампой. Головка со звездой смотрелась так, будто всегда здесь стояла. Приятно было наконец увидеть часы такими, какими их когда-то задумали.
— Вот теперь часы, — проворчал Сеня, вынимая лупу из глаза. — Столько лет с чужой головой проходил, а ещё оценщик.
— Ходил, пока мастер не нашёлся, — ответил я.
Сеня крякнул и полез убирать пинцет, но видно было, что ему приятно.
Уходить он не собирался. Он сидел на табуретке, грел руки у фонаря и громко, на весь магазин, рассказывал, сколько в той коробке было чужих винтов и какие дураки их когда-то ставили. Лариса дважды начинала сводить кассу и дважды сбивалась на Сениных винтах.
— Беляев, я так до утра считать буду! — пожаловалась она. — Мне в семь закрываться!
Попроси я сейчас Сеню на выход, фонарь потерял бы силу, и на прилавке осталась бы жестянка с керосином, которую Дерябину уже не продашь.
— Своди в подсобке, Лар, там тихо, — предложил я. — А гостя не гонят, пусть сидит сколько хочет.
Лариса поджала губы, но ящик с выручкой забрала и ушла в подсобку.
Едва за ней закрылась дверь, Сеня бросил свои винты.
— А ко мне опять приходили, — сказал он тише.
— Кто? — спросил я.
— Из «Ладьи», молодой, в пальто, бородка как приклеенная, — описал Сеня. — На той неделе. Спрашивал, не передумал ли я. Шестьдесят тысяч за ключницу совали, по телефону сто сулили, а теперь он про подвал завёл: хозяин у подвала новый, бумаги новые, поглядим, как с арендой выйдет. Я долг за подвал закрыл, а он теперь пугает, что новый хозяин аренду пересмотрит.