Сеня покосился на дверь подсобки:

— Ключницу я не продам. Только одному мне её не удержать.

— Я ж тебя ещё тогда звал, — напомнил я. — Вступай к нам в Дом быта, Сеня.

— В Дом быта, — повторил Сеня, будто пробовал слова на зуб. — А мне там что?

— Придут ещё раз — говорить будешь не один, а при свидетеле, — пообещал я. — Позвонишь — приеду, и не один. А бумаги от нового хозяина сперва неси мне, прочту до подписи.

— Чтоб было кому позвонить, когда опять придут, — рассудил Сеня. — Это годится.

— Ночью и запишу тебя, — сказал я. — Приходи через свою ключницу, я встречу. Она так и останется у тебя на Калинина, только дверь станет общая, нашего Дома.

— Ночью так ночью, — согласился Сеня. — Я так и так до трёх не сплю.

Он встал, нахлобучил шапку и подвёл черту:

— Что хотел, сказал.

Фонарь я погасил, только когда за Сеней закрылась дверь. Огонёк ушёл в фитиль, и в магазине стало темно и обыкновенно. Теперь я знал, что сказать Дерябину.

Лариса вышла из подсобки с ящиком под мышкой.

— Ушёл? — спросила она, оглядев пустой магазин.

— Ушёл, — подтвердил я. — Я тоже пойду. Отнесу фонарь Дерябину. Деньги сегодня же привезу.

— Закрою в семь сама, — ответила Лариса.

* * *

В подвал Дома быта на Кировградской я спустился без десяти семь, с фонарём, завёрнутым в хозяйкино полотенце. Валентина Петровна отперла мне приёмную, зажгла лампу над стойкой и села за свой стол разгадывать кроссворд. На полках невостребованного висели на нитках квитанции с семьдесят первого года. Из кирпича над её столом торчал пустой гвоздь: недолго на нём висели Тонины ходики, тридцать семь лет пролежавшие в этом подвале. Теперь они куковали у Зубаревой.

Фонарь я развернул и поставил на стойку. За минуту до семи «Амфибия» ощутимо дёрнулась на запястье. Я взглянул на циферблат: секундная стрелка на миг замерла и снова пошла. Через минуту придёт гость. Я встал лицом к двери. Раньше здесь Дерябина объявляли Тонины ходики, теперь мои часы. Ровно в семь на лестнице щёлкнула крышка «Молнии», и дверь открылась.

— Милости просим, Валерьян Фомич, — встретил я гостя.

Под руку Дерябин вёл Зубареву. Нелли Борисовна одолела последнюю ступеньку, опираясь на палочку и на его локоть, и, ещё не отдышавшись, похвасталась:

— Кукнула — я чайник поставила. А он вошёл минута в минуту.

— Сигнал был, — сухо пояснил Дерябин. — На сигнал не опаздывают.

— По сигналу он ко мне ходит, голубчик, — пожаловалась мне Зубарева. — А к себе ни разу не позвал.

— Звать не по уставу, — отрезал Дерябин. — Кому надо, сами придут.

Только к нему никто не шёл. За этим я его сюда и позвал.

Что это за фонарь, Дерябин понял раньше, чем я успел открыть рот. Он прошёл к стойке, не снимая шапки, и сам взял его в руки.

— Ручной, керосиновый, — определил он. — С такими осмотрщики под составами лазили, пока им аккумуляторных не выдали.

Он повернул фонарь к себе красным стеклом, белым и зелёным, по порядку, будто принимал смену. Над его сухими пальцами повисло «70», весь Именной курс: я угадал, вещь его. Зубарева тем временем прочла плашку над фонарём и покосилась на Дерябина.

— Чей? — спросил Дерябин.

— Шерстобитовых, с Сортировки, — ответил я. — Хозяин осмотрщиком был.

— Шерстобитов, — отозвался Дерябин. — Голос помню. В лицо не видал, я его только по громкой связи и слышал.

— Поставите фонарь в окно и зажжёте — придут те, кто к вам давно не заходил, — объяснил я. — Условие одно: кто пришёл, того не гнать. Прогоните хоть одного — станет простой жестянкой.

— Не гнать — это до которого часу? — уточнил Дерябин.

— Хоть до утра, — ответил я.

— Гнать не положено, — рассудил Дерябин. — Положено чай.

— Сейчас вскипячу, деточка! — откликнулась из-за своего стола Валентина Петровна и щёлкнула кнопкой электрического чайника.

Дерябин, которого деточкой не звали лет семьдесят, поперхнулся, а Зубарева засмеялась в воротник.

— Цена? — спросил Дерябин, откашлявшись.

— На барахолке за такой пару тысяч дадут, — начал я.

— Опять вы по-своему считаете, — перебил Дерябин. — За железо пару тысяч, а за дело сколько?

— Так я к делу и веду, Валерьян Фомич, — усмехнулся я. — Я фонарь сегодня сам у своего окна в руке держал. И пришёл человек, которого у нас в магазине много лет не видели. Тонины часы гостя объявляли, а этот гостя вам приведёт. Тридцать тысяч.

Просить дешевле значило бы соврать про вещь, которую я сегодня проверил своей рукой. А больше у старика на пенсии, похоже, не было: за Тонины ходики он выручил ровно тридцать тысяч, если те деньги вообще целы. На них я цену и ставил.

Дерябин поставил фонарь на стойку, расстегнул пальто и полез во внутренний карман. Сперва оттуда показалась «Молния», за ней конверт с деньгами из ночи на пятницу.

— Ровно, что за ходики дали, — проговорил он. — Тонины деньги. Пусть на гостей и идут. Она гостей любила.

— Погодите отсчитывать, Валерьян Фомич, — остановил я. — Хозяйке я обещал прийти с ценой. Сперва её спрошу.

Номера Алевтины Степановны я не записывал, но телефон соединил меня по имени и фамилии: звонил я по делу.

— Алевтина Степановна, это Беляев, с Ильича, — представился я. — Нашёл я человека: тот самый старик-диспетчер с Сортировки. Даёт тридцать тысяч и платит теми деньгами, что выручил за часы покойной жены. Магазину пятая часть, остальное ваше, привезу сам.

— Двадцать четыре, — сосчитала она без запинки. — За женины часы, значит, мужнин фонарь берёт?

— Выходит, так, — ответил я.

— Обмен честный, — одобрила хозяйка. — Отдавай. Только деньги вези сам, погляжу, как ты считаешь.

— Завтра днём привезу, и пересчитаем вместе, — пообещал я.

— Без квитанции не возьму, — предупредил Дерябин, придерживая конверт ладонью.

Чистые квитанции магазина у меня всегда в кармане куртки. Я выписал: фонарь железнодорожный ручной, комиссионный, продан за тридцать тысяч рублей, подпись. Дерябин читал квитанцию долго, сверху вниз, как вокзальное расписание, и упёрся пальцем в пустое место внизу.

— Время не проставлено, — указал он.

Графы «время» в наших квитанциях отродясь не было. Я хмыкнул и дописал её от руки.

— Девятнадцать четырнадцать, по моей «Амфибии», — сказал я. — Можете сверить.

Дерябин сверил с «Молнией», кивнул и отсчитал деньги.

Фонарь — Дерябину. +70 очков тебе. Твой счёт: 1 120 очков.

И тут у меня в кармане куртки зажёгся свет. Сквозь ткань проступило жёлтое пятнышко, тёплое, керосиновое, совсем не такое, каким светит телефон, и сразу погасло. Я прижал карман ладонью, но Зубарева всё равно покосилась на мою куртку. Оттиск достался мне: перед продажей я сам проверил фонарь в деле. Теперь его силу можно было включить через фонарик телефона — отдельно от обычного света. Выключу оттиск — перестанет звать гостей. Но того, кто уже пришёл на огонёк, придётся принять.

Телефон я так и не достал. Испытаю дома, когда будет время на гостей.

Дерябин повернул фонарь зелёным стеклом к окну.

— Пусть зелёный горит, — решил он. — Чтоб знали: заходить можно.

Зубарева переложила палочку в другую руку и повернулась ко мне.

— Раз Валерьян Фомич гостей себе позвал, скажу и я, Беляев, — начала она. — Свои же против меня ставили: Кирилл в ту ночь восемьдесят тысяч кричал, когда я за Тонины часы свои тридцать давала. Какие они мне после этого свои. Ночью перепишусь к вам.

Она кивнула на пустой гвоздь.

— Часы без малого сорок лет у вас в подвале пролежали, — добавила Зубарева. — Им ваш Дом привычнее. И мне. Только вещи мне у вас кто выбирать будет? У этих Кирилл решал, кому что.

— Сами и выберете, Нелли Борисовна, — ответил я. — Никто за вас решать не будет. А запишем ночью, после полуночи.

Дерябин застегнул пальто, взял фонарь за дужку и подставил Зубаревой локоть.