Ларисе я позвонил тут же, из «девятки». Так, мол, и так, завтра закрываю смену в пять и беру «Феликс» на оптовку.
– Мамину машину – на мороз? – переспросила Лариса.
– В рюкзаке ему теплее, чем у тебя в подсобке, – ответил я.
– Бери, – посопев в трубку, сдалась Лариса. – Квитанция моя, перед Петром Ильичом мне и отвечать.
Домой меня отвёз Жека. Отсыпался я до семи вечера, потом умял полкастрюли пельменей, не утруждаясь тарелкой, и к полуночи уже был в магазине.
Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/
Из ночного зала я вернулся в магазин в начале пятого, чтобы не прозевать звонок. Торгов у помоста этой ночью не было, вещи только показывали, но мелкие сделки идут и мимо помоста. Две я закрыл ещё до четырёх, а для такой ночи это совсем неплохо. Сковороду Петра Ильича продал через магазин, по квитанции, а одну вещицу – из рук в руки. Потом налил себе чаю, положил телефон на прилавок экраном вверх и запасся терпением.
Без двадцати пять телефон зажужжал и пополз по прилавку.
– Нашли меня, – Сорокина говорила быстро, под ногами у неё скрипел снег. – Из «Ладьи», в верблюжьем пальто. В ту ночь, когда я «Феликс» выбрала, он у ихнего главного за спиной стоял. Подошёл, пока я разгружалась, с коробкой. А в коробке ковш, тот самый. Отдаёт за двести, за мои же. – Дальше она заговорила как по писаному: – «Предложение действует до воскресенья, ноль‑ноль». Так и сказал.
– Что вы ему ответили? – спросил я.
– Что двести на оптовку не вожу, они дома лежат. И что сперва сыр продам. – Сорокина шмыгнула носом. – Вы едете, как обещали?
– Еду. К шести буду, – подтвердил я.
– Жду у машины, – бросила Сорокина и отключилась.
Ларисе я позвонил сразу же. Из двухсот тысяч, которые Сорокина собиралась отдать за «Феликс», сорок шли Ларисиному магазину, а теперь те же двести у неё просили за ковш. Будить хозяйку удовольствие небольшое, но о таком ей говорят до сделки, а не после. Лариса ответила со второго гудка и бодро, хоть на часах было пять утра.
– Касса цела? – сразу спросила Лариса. – Тогда говори.
– Кирилл на оптовке, – ответил я. – Привёз Сорокиной ковш и отдаёт его за те же двести тысяч.
– Это ж мои сорок тысяч! – ахнула Лариса.
– Отговаривать её я не стану, – предупредил я. – Еду считать, как договорились.
– Я с тобой, – решила Лариса. – Не ради тебя и не ради твоей сыроварки. Мамина машинка на морозе, кто‑то же должен за ней присмотреть. Возьму такси, заеду за тобой.
– Заезжай, – согласился я. – Касса сдана, магазин я запру сам.
«Феликс» ещё с вечера лежал у меня в рюкзаке, а рюкзак у меня с секретом. Внутри у него целая комната, и тепло там всегда, хоть на улице минус сорок. Лучшего места для железа в такой мороз не придумаешь.
В двадцать минут шестого часы толкнулись мне в запястье. Я надел рюкзак и вышел из‑за прилавка. Ключ повернулся в замке, и вошла Лариса в шапке и в шарфе до самых глаз. А когда она стянула шарф на подбородок, губы у неё оказались накрашены. Так Лариса прихорашивается разве что для налоговой. Первым делом она глянула на кассу.
– Сковорода ушла, квитанция под кассой. – Спрашивать ей даже не пришлось.
– Ну хоть сковорода, – проворчала Лариса и вышла к такси первой.
Я погасил свет и запер дверь на два оборота. Сели мы сзади. Присматривать так присматривать, рассудил я и поставил рюкзак Ларисе на колени, а она обхватила его обеими руками, как сумку с выручкой.
– Шеф, по ямам потише, – попросила она таксиста. – У меня тут мамина техника.
Оптовка начиналась со шлагбаума и запаха солярки. Фонари светили жёлто и мутно, пар валил изо всех ртов и изо всех выхлопных труб разом. Гудели рефрижераторы, снег визжал под колёсами тележек, кто‑то под навесом рубил на колоде мясо. Было без десяти шесть и минус четырнадцать, а светать начнёт не раньше восьми.
Фермерские машины выстроились вдоль забора с распахнутыми багажниками, и третьей стояла белая машина Сорокиной. Сама она в пуховике топталась у багажника среди своих ящиков, а Кирилл в верблюжьем пальто, конечно, был тут как тут, с коробкой в руках. Шапки он не носил, и уши у него были малиновые.
– Доброе утро, Максим. – Кирилл мне ни капли не удивился. – Я рассчитывал, что она вам позвонит.
– Правильно рассчитывали, – ответил я. – Я её об этом и просил.
Удивился Кирилл, только когда разглядел у меня за плечом Ларису, тут брови у него и поползли вверх.
– Лариса Геннадьевна, – поздоровался он. – Вас я не ожидал.
– Я не к вам, – отрезала Лариса. – Хочу посмотреть, как мамина машинка считает.
И огляделась так же, как оглядывает магазин после выходных, проверяя, всё ли на месте и не стоит ли где лишнего.
– Садитесь все в машину, чего мёрзнуть. – Сорокина захлопнула багажник и распахнула водительскую дверь. – Я тут с половины пятого, ног не чую.
Она села за руль, я на место пассажира, сдвинув её термос на край сиденья. Назад Кирилл забрался без уговоров, и с такими ушами его можно было понять. Лариса оказалась у него в соседках и отодвинулась к своей дверце так далеко, как только позволяла машина. Печка гудела, и козьим сыром пахло так густо, что я бы не удивился, нащупав у себя на коленях головку.
– Повторю при Максиме, чтобы не возникло недопонимания. – Кирилл передал коробку вперёд, Сорокиной. – По решению Станислава Игоревича Гладких «Ладья» готова уступить вам этот ковш за двести тысяч рублей. Это сумма, которую вы предлагали за него в ту ночь, и меньше, чем заплатили мы. Вещь должна быть у того, кому она нужнее.
Правило было моё, почти слово в слово, и слышать его от «Ладьи» было даже забавно. Сама‑то она до сих пор продавала тому, кто больше заплатит.
– Вы возите товар раз в месяц, к шести утра, – продолжал Кирилл. – В конце ноября в шесть ещё темно, а ковш действует до рассвета. Пить из него можно раз в месяц, как раз под вашу поездку. Ничего не нужно носить с собой, ничего не нужно ждать и крутить. Один глоток дома, перед дорогой. А если после торгов в воскресенье вы решите, что ковш вам не нужен, «Ладья» выкупит его у вас за те же двести тысяч, в любой день до Нового года. Вы ничего не теряете.
Про шесть утра и рассвет я прикинул ещё в пятую ночь, когда ковш уходил с помоста к Гладких, и теперь Кирилл продавал мне мои же соображения. А «крутить» он ввернул нарочно, камешком в огород «Феликса». Спорить на словах я не собирался, у меня в рюкзаке лежал ответ поувесистей.
Сорокина сняла с коробки крышку. Ковш лежал в стружке, светлый, берёзовый, с ручкой, выгнутой утиной шеей, и головой на конце, у которой был прорезан глаз. Вынув его обеими ладонями, как тогда у помоста, Сорокина повертела ковш, разглядывая резьбу, а по плашке над ним лишь скользнула взглядом, как по вывеске на своей улице.
– Кто выпьет из ковша, тому до рассвета везёт – в игре, в споре, в сделке, – сказала она утке. – Раз в месяц. Выпьешь чаще – удача уйдёт из ковша. Я с той ночи наизусть помню.
А над её руками повисло «160», Именной курс ковша. Выходит, ковш тоже её.
Я расстегнул рюкзак и поставил «Феликс» на подлокотник между нами, бок о бок с коробкой. После светлого берёзового ковша он смотрелся особенно чёрным и тяжёлым, с рычажками в прорезях сверху, с ручкой сбоку и кареткой с окошками спереди. У ручки на нитке висела бирка, исписанная аккуратной женской рукой. Лариса сзади шумно набрала воздуху, и я уж приготовился слушать про запах сыра, а она подалась между сиденьями к бирке и выдохнула молча. Почерк был мамин.
Плашка повисла над железом, на ладонь выше крышки:
Предмет: арифмометр «Феликс».
Свойства предмета
Что делает: в сделке, сосчитанной на нём, никого не обсчитают.